5. Первобытное гостеприимство

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

5. Первобытное гостеприимство

Важнейшим принципом, связанным с приемом пищи и сложившимся, возможно, еще в период первобытности, является гостеприимство в форме кормления. Конечно, невозможно определить исторический период, когда разделение еды между людьми приобрело характер основополагающего закона, но очевидно, что случилось это очень давно, когда человек стал человеком и научился осознанно заниматься приготовлением пищи и запасанием ее впрок, когда приготовленная еда стала частью действа, объединяющего людей вокруг магического ее преобразователя — огня. Безусловно, разделение еды — это древнейший обычай, способствующий поддержанию отношений между родами, общинами, племенами. Причем речь идет именно о ритуале, связанном с конкретными ситуациями, а не просто о какой-то абстрактной щедрости. Еда доставалась, хранилась и готовилась тяжелым трудом, была сопряжена с риском, а следовательно, и высоко ценилась. Поэтому и делились ею вполне осознанно, совершая своего рода магические действия, призванные сохранить мир и изобилие.

Ни один другой древний ритуал не сохранялся так долго, как связанный с законами гостеприимства и с обрядами кормления. В определенных формах он продолжает существовать по сей день. Причем важно подчеркнуть, что ключевым в традиции приема гостя, кто бы он ни был, является обычай разделения с ним пищи.

Кормление — духов, соплеменников, чужестранцев — стало законом, долгом, обязанностью человека. Оно не связано ни с голодом гостя, ни с излишками еды у кормящего хозяина. Это было магическое действо, первой задачей которого было умилостивить ниспославших пищу богов, духов, всех тех сил, в которые верил человек. То есть разделение пищи с другими было направлено на ее сохранение и приумножение. Этот обычай позднее привел к получившей широкое распространение идее жертвоприношений: умилостивить богов едой-жертвой. При этом первоначальная суть, связанная исключительно с удачей в добыче и приготовлении еды, затерялась среди все возраставших человеческих желаний и требований к жизни.

Американский этнограф XIX века Л. Морган, тот самый, который оказал такое большое влияние на идеи Ф. Энгельса, посвятил отдельную главу традициям гостеприимства американских индейцев, экстраполируя свои наблюдения на человека древности. Он приводит высказывание миссионера, прожившего во второй половине XVIII века долгое время среди индейцев, об истоках этих обычаев: «Индейцы верят, что „великий дух“ сотворил землю и все, что на ней, для общего блага людей. Он дал им страну, обильную дичью, и сделал это не для выгоды немногих, а для пользы всех. Все было дано сынам человеческим в общее обладание. Все, что живет на земле, все, что на ней произрастает, все, что живет в реках и водах, текущих по земле, все это было дано всем сообща, и каждый человек имеет право на свою долю. Таков источник индейского гостеприимства, которое является не добродетелью, а строгим долгом. Индейцы никогда не стараются найти уважительную причину, чтобы чего-нибудь не дать, наоборот, они щедро делятся со своими соседями запасами, приготовленными ими для себя. Индейцы щедры и гостеприимны по отношению ко всем без всяких исключений, они всегда делятся друг с другом и часто с чужим человеком последним куском. Они скорее лягут сами голодными, чем возьмут на себя грех пренебрежения долгом, который требует от них удовлетворения просьбы чужестранца, больного или нуждающегося. Чужестранец имеет право на их гостеприимство отчасти потому, что он находится далеко от своей семьи и друзей, отчасти потому, что он оказал им честь своим посещением и должен унести о них хорошее воспоминание. Больной и бедный имеет право на гостеприимство, так как индеец считает, что он обязан помогать им из общего запаса. Дичь, которую он им предложит, взята из лесов и принадлежала всем, пока ее не застрелил охотник. Зерно и овощи выросли из принадлежащей всем земли, и это произошло не по воле человеческой, а властью великого духа»[77].

Человек, едва научившись мыслить, не мог не ощутить магическую роль еды в поддержании собственной жизни. А значит, для сохранения того мира, который его окружал, с которым он был связан и от которого во многом зависел, необходим был все тот же волшебный элемент — пища. Отсюда и обычай кормления всего и вся, с которым мы сталкиваемся в сказках, мифах, обрядах и ритуалах.

О кормлении огня уже говорилось. Аналогичным образом кормили и землю. В России этот обычай сохранялся кое-где еще в начале XX века. Как правило, замужние женщины, в основном пожилые, — в Духов день, который каким-то непостижимым образом, сплетя в единое целое христианские, языческие и первобытные верования, считали днем, посвященным земле, — устраивали на поле, прямо на земле, вскладчину трапезу. Во время еды часть блюд разносили по полю, «кормили земельку», кусочки еды клали под верхний пласт: «Земля-именинница, дай нам урожай»[78].

Кормили и воду, кидая в реки остатки пищи или кусочки хлеба. Проходящие в Сибири сегодня фольклорные праздники являются отголосками древних обрядов. На Сахалине летом проходит праздник «Кормление духа — хозяина моря»: самые уважаемые люди — старейшины из числа коренных народов Севера — берут специально приготовленную пищу и бросают ее в море. В Красноярском крае по сей день проводится кетский праздник «День реки», воспроизводящий древнейший обычай кормления воды. В Якутии, во время юкагирского праздника «Шахадьибэ», посвященного встрече солнца, старейшина обращается к духам огня и воды и кормит их мясом и рыбой.

В Новой Зеландии существовал обряд кормления ветра, сопровождавшийся заклинанием: «Ешь, о невидимый, и внемли мне, пусть эта пища низведет тебя с неба»[79].

Целый комплекс ритуальных кормлений донесли до нас Законы Ману. Они упоминают необходимость пяти ежедневных великих жертвоприношений (виды пищи для каждого случая оговариваются особо): «обучение — жертвоприношение Брахме»; пища и вода — предкам; пища, брошенная в огонь, — богам; остатки дневной пищи — духам; «гостеприимство — жертвоприношение людям». Подчеркивается, что тот, «кто не снабжает пищей пятерых — богов, гостей, тех, кого он обязан содержать, предков и себя, — тот дышит, но не живет». Согласно древним предписаниям полагалось «бросить [пищу] у двери, сказав: „[Почтение] Марутам!“ — в воду, сказав: „[Почтение] водам!“ — бросить [пищу] на деревянный пестик и деревянную ступку, сказав: „[Почтение] деревьям!“»[80](Маруты — боги бури и ветра.)

Кормили и убитых животных, надеясь задобрить их и сохранить удачу в охоте. Среди народов Сибири был распространен обычай «угощения» убитого медведя. Во время праздничной трапезы после охоты на медведя череп его ставили на почетном месте на столе, подносили ему еду, а старики всю ночь с ним разговаривали. Черепа, собранные за много лет, хранили в амбаре, перед началом охоты на медведя их задабривали едой и подарками. Оставшиеся после трапезы кости и другие подношения, отправляли медведям в лес[81]. Подобным образом потчевали и другие объекты охоты, надеясь задобрить их и заслужить прощение.

Интересный обычай кормления тотемных (священных) животных встречаем в сказках. Герой или героиня, выносимые волшебной птицей из подземного царства в мир людей, кормят их мясом животных. Последний кусок обязательно отрезается человеком от собственной ноги, как некая человеческая жертва, необходимая для спасения: «Вот Полюша велела для птицы-колпали?цы целого быка убить и с собой его запасить. Потом простились с подземельным царем, сели птице на хребет и понеслись на божий белый свет. Где больше птицу кормят, там она резче в вершки с ними поднималась; вот всего быка птице и стравили. Делать нечего, боятся, чтоб она не опустила их опять вниз. Полюша взяла отрезала у себя кусок ляхи и птице отдала; а та их как раз на этот свет подняла и сказала: „Ну, всю дорогу вы меня хорошо кормили, но слаще последнего кусочка я отродясь не едала!“» (171). Правда, в конце птица кусок человечины всегда выплевывает и на место приставляет.

Кормление покойников известно еще со времен верхнего палеолита, в захоронениях этой эпохи обнаружены остатки пищи, которой снабжали покойников для благополучной жизни после смерти. Согласно общерусскому обычаю, первый блин, испеченный на Масленицу, клали на слуховое окно и приговаривали: «Честные родители наши, вот для вашей душки блинок!» [82]. По сей день на могилы кладут хлеб, пасхальные яйца, ставят рюмку водки, чтобы «разделить» пищу с усопшим. У некоторых народов долгое время сохранялись и более странные обычаи на этот счет. Так, Г. Новицкий, описавший быт остяков в 1717 году, пишет об обычае вдов по смерти мужа создавать себе деревянное подобие человеческой фигуры, одевать на нее одежду покойного, ставить ее на то место, где любил сидеть муж, и кормить ее любимой пищей[83].

Изначально пища, как предполагается, была достоянием не отдельной семьи, а именно рода, племени в целом. Археологические данные доказывают, что в большинстве мест в эпоху палеолита была распространена коллективная охота и, скорее всего, коллективное собирательство. Вся полученная пища разделялась между членами коллектива по определенным принципам — по полу, возрасту, роду занятий или поровну на каждую семью. Разделение пищи между сродственниками было явлением изначально естественным и необходимым. Однако постепенно из необходимого условия выживания оно стало ритуалом и традицией. Мы еще обратимся к теме коллективных празднований, пиршеств, посиделок, характерных для общественных отношений более поздних времен. Сейчас же посмотрим, как принцип разделения еды между родными и соседями отражен в этнографических материалах.

И.-Г. Георги, составивший в 1770-е годы подробную опись «всех обитающих в Российском государстве народов», описал традиции их гостеприимства. Так, башкиры, по его мнению приветливые и веселые, летом «ходят из юрты в юрту и между разговорами и шутками опоражнивают один мешок кумысу за другим». Во время праздников кормят друг друга, предлагая гостю пищу руками, «один другому тискает оную в рот; причем принимающий глотает так жадно, как голодный волк»[84]. Остатки еды гости уносят с собой. Тунгусы угощают всякого, кто бы ни пришел, «хотя и последним куском». Коряки, несмотря на то что «в обхождении они угрюмы, всякого охотно принимают и угощают наилучшим, что в доме случится».

С. Крашенинников описывал соседские отношения у камчадалов: «Ежели один с другим подружиться хочет, то зовет его к себе в гости и для него истопит жарко юрту и наварит всякого кушанья, какое у них за лутчее почитается, как, например, рыба или мясо с сараною каменьем вареное, нерпичей жир и прочее. И, пришедши в юрту, раздевается как гость, так и хозяин до нага, только в руках имеют мятую траву, вместо плата, которою отираются. Хозяин подчивает гостя тем, что у него пристряпано, даже до чрезмерности»[85].

Эту чрезмерность в гостеприимстве камчадалов чуть позже описал и Георги. Отметив, что камчадалы «сколь ни бедны, однако же гостям рады, но притом поступают странно», он развил эту мысль. Пищу камчадалов иначе как «худой» он не называет. «Хозяин крепко натапливает зимнюю свою хижину и потчует гостя худой своей ествою. Чем больше он блюет, тем прилежнее он ему подкладывает. Потом всем, что бы у него ни имелось, поступается гостю». Как тут не вспомнить широко распространенную традицию славянского потчевания, когда гости, которые уже были «сыты по горло» и которым «мочи нет», все угощались Демьяном его ухой. Георги, однако, отмечает и выгоду подобного рода щедрости, связанной, вероятно, с разделением пищи между соседями. «У народа, не купечествующего и обменом товаров не промышляющего, обыкновение сие полезно»[86].

Анализируя схожую традицию у нивхов (малочисленная народность, проживающая в Хабаровском крае; устаревшее название — гиляки) современный исследователь отмечает, что они любили ездить в гости и принимать гостей. Это помогало им выжить в суровых природных условиях. «В черный год, когда не хватает пищи у гиляка ни для себя, ни для собак и купить не на что, гиляк не должен протягивать руки благодетелю; он спокойно отправляется в гости, зная… что со временем ему отплатят тем же». Причина подобных отношений кроется в древних родовых связях: «кормят человека боги, причем главным образом родовые боги, которые дают пищу не одному человеку, а целому роду, приносящему ему жертвы. Поэтому есть, не делясь с присутствующим родичем, и вообще не кормить его — „грех“, который может лишить благоволения богов-кормильцев»[87]. Схожее воззрение, скорее всего, разделяли и древние люди.

Буряты, которых Георги называет «буреттами», охотно приглашают соседей к «общему вкушению». При этом Георги подчеркивает древний демократизм этого народа, у которого «убожество», то есть бедность, не является чем-то стыдным. Буряты делятся не только готовой едой, но и продуктами, «богатые наделяют оскудевшие семейства скотом раза по два и по три, но если и затем не могут поправиться, то служат у других без всякого нарекания и живут в равном с хозяевами своими удовольствии»[88].

Не менее важным был принцип разделения пищи с посторонним гостем. Через процесс совместного принятия пищи «чужой» становился «своим» — хотя бы на период приема пищи. Позднейшие поговорки, пословицы и устойчивые выражения напоминают об этом: «пуд соли съесть», «преломить хлеб», «однокашники»; все это показывает высокую степень близости чужих изначально людей.

В сказке «Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что» герой предлагает невидимому и неведомому Шмат-разуму разделить с ним пищу: «Отвечает невидимый голос: „Ах, добрый человек! Откудова тебя бог принес? Скоро тридцать лет, как я двум старцам верой-правдой служу, а за все это время они ни разу меня с собой не сажали“. Смотрит стрелец и удивляется: никого не видать, а кушанья с тарелок словно кто метелочкой подметает, а бутылки с вином сами подымаются, сами в рюмки наливаются, глядь — уж и пусты!». В итоге Шмат-разум добровольно соглашается служить стрельцу и уходит вместе с ним, бросив своих негостеприимных хозяев.

Сказки, одной из неизбежных функций которых была передача нравственных принципов, содержат простые, но наглядные схемы взаимодействия между людьми: идет герой по делу (на подвиг, в изгнание, за украденной невестой), встречает на пути старика (старушку, птенцов орла, богатыря, волка, змея о шести головах) и делится с ним последней краюхой хлеба. Поступок нелогичный и даже бессмысленный, тем более что никаких дружеских чувств герой к упомянутым персонажам не испытывает, а часто, наоборот, они ему мешают. Да и глупо раздавать направо-налево припасы, когда идешь на важное дело. А в конце оказывается, что без этого неразумного, но обязательного для выполнения поступка ничего бы у него не получилось — ни невесты, ни полцарства и вообще домой вряд ли бы вернулся. Поделись едой с окружающим тебя миром, и тебе воздастся — принцип древнейшего общежития человека.

Еда устанавливает дружбу между едоками, а иногда лишь краткое перемирие, но всегда сама по себе является символическим актом мира и единства. Может быть, именно поэтому убийство во время пира является одним из самых больших грехов в истории человечества. А вот преследование сотрапезника после окончания еды не осуждалось. Нередко в сказках герои, мирно пообедав с потенциальным врагом, нападают на него, потом и убивают. Время перемирия закончилось, продолжается жизнь.

В Древней Греции законы гостеприимства существовали в своем древнейшем виде — принять и накормить любого гостя было законом для хозяев. В «Илиаде» и «Одиссее» гостей встречают длительными и обильными пирами, они могут длиться по девять дней, и каждый день убивают жирного быка. Гостей нельзя выгнать, им нельзя отказать в угощении, даже если это нежеланные женихи, гостящие в доме Одиссея (другое дело сам Одиссей, мстящий за поруганную честь).

За соблюдением законов гостеприимства следил сам Зевс, на него ссылаются нежеланные гости, просящие о покровительстве:

Молим, — прими, угости нас радушно, иль, может, иначе:

Дай нам гостинец, как это в обычае делать с гостями.

Ты же бессмертных почти: умоляем ведь мы о защите.

Гостеприимец же Зевс — покровитель гостей и молящих.

Одиссея

Слуга Одиссея, не узнавший своего хозяина, оказывает ему самый радушный прием, хотя тот и явился к нему в рубище после долгих скитаний:

                                …И радость взяла Одиссея,

Что свинопас его так принимает, и слово сказал он:

«Дай тебе Зевс и другие бессмертные боги, хозяин,

Все, чего ты желаешь, что так меня принял радушно!»

Так, ему отвечая, Евмей-свинопас, ты промолвил:

«Если б и хуже тебя кто пришел, не посмел бы я, странник,

Гостем моим пренебречь. От Зевса приходит к нам каждый

Странник и нищий…»

Одиссея

А вот нарушение законов гостеприимства карается строго и осуждается повсеместно. Собственно, в основе Троянской войны — попрание святости гостеприимства. Парис был гостем в доме Менелая, из которого украл жену хозяина. Именно об этом, а не о своей мужской обиде напоминает Менелай Зевсу, прося об отмщении:

Дай отомстить человеку, кто первый худое мне сделал,

Дай, о владыка, чтоб мною сражен был Парис боговидный,

Чтоб ужасался и каждый из позже родившихся смертных

Гостеприимному злом воздавать за радушье и дружбу!

Илиада[89]

Даже Гераклу, нередко прикрывавшему неблаговидные поступки безумием, не удается уйти от наказания. Однажды он украл стадо коней у Эврита, царя Эхалии. Миролюбивый сын царя Ифит отправился к Гераклу, чтобы уладить этот вопрос, был принят как гость, а после пира убит хозяином:

Гостя он умертвил своего — и в собственном доме!

Не устыдился ни взора богов, ни стола, на котором

Сам он его угощал, нечестивец! Его умертвил он…

Одиссея

За это убийство Геракл был наказан болезнью, от которой ничто не могло его избавить, даже проведенный обряд очищения и многочисленные жертвы. Пришлось обратиться за исцелением к самому Аполлону, который сказал, что единственная возможность вылечиться — это продать себя в рабство, а вырученные деньги отдать жене и детям Ифита[90]. Так и получилось: Геракл поехал на невольничий рынок в Азию и был продан в рабство деве Омфале, лидийской царице, а выручку отправил детям убитого им Ифита.

В отдельных регионах мира законы гостеприимства сохранялись дольше, чем в других, и имели большее значение. Так, на Кавказе они ставились выше даже законов кровной мести. В поэме известного грузинского писателя и поэта XIX века Важа Пшавела с символическим названием «Гости и хозяин» рассказывается о том, как случайно встретились два охотника, представители враждующих племен. Один из них, не узнав врага, пригласил его в гости и разделил с ним добычу во время совместной трапезы. Жене он говорит об удаче, приход гостя воспринимается как благодать, благосклонность богов:

Вот гостя нам судьба послала, —

Ей муж с порога говорит. —

На нашем доме без сомненья

Почила Божья благодать.

Соплеменники хозяина, узнав врага, договариваются его убить. И тогда хозяин, Джохола, уже разделивший с гостем еду и ставший таким образом его побратимом, вступается за него. Он обращается к односельчанам с призывом вспомнить законы предков. Хозяин не отрицает право преследовать врага, но только вне его дома, где совершился священный акт разделения еды (обращает на себя внимание необходимость всех жителей «давать отчет» домашнему огню):

Сегодня гость он мой, кистины!

И если б море крови был

Он должен мне, здесь нет причины,

Чтоб горец гостю изменил.

Пусти, Муса, пусти, убийца,

Его напрасно не терзай!

Когда из дома удалится,

Тогда как хочешь поступай.

Соседи, вы не на дороге

Грозите вашему врагу.

Какой вы, стоя на пороге,

Отчет дадите очагу?

О, горе вам, сыны кистинов!

На безоружного толпой

Напали нынче вы, отринув

Отцов обычай вековой!

В итоге погибают все благородные герои поэмы, включая жену хозяина дома Агазу, кормившую своего незваного гостя и проклятую односельчанами вместе с мужем. Они безуспешно пытались соблюсти законы предков — священные законы гостеприимства. Но и неразумной толпе радости их гибель не приносит — смутные сомнения терзают душу простых горцев. А благородные тени погибших еще долго «пируют» среди Кавказских гор.

И вот среди вершин Кавказа

Мерцает зарево костра,

И снова трапезу Агаза

Готовит братьям, как сестра.

Сквозь сумрак ночи еле зримы,

В сиянье трепетных огней

Ведут беседу побратимы

О дивном мужестве людей,

О дружбе, верности и чести,

Гостеприимстве этих гор…

И тот, кто их увидел вместе,

Не мог насытить ими взор.

Перевод Н. Заболоцкого[91].

Л. Морган собрал много свидетельств удивительного по своему размаху и повсеместности распространения гостеприимства американских индейцев. Поначалу европейцы относились недоверчиво к проявлениям доброжелательности, поскольку сами были не без греха и не без агрессивных мыслей в отношении туземцев. Но, как пишет хронист, «убедившись в искренности предложения индейцев, испанцы сошли на сушу и в течение двадцати дней своей стоянки пользовались исключительно радушным гостеприимством». Индейцы в изобилии снабжали их олениной, кроликами, гусями, утками, попугаями, рыбой, хлебом из маиса или индейской пшеницы и всякими другими вещами. Гостеприимством индейцев пользовался и печально знаменитый Фернандо Кортес — вождь одного из местных племен «угостил его роскошным обедом, к которому были поданы дичь, рыба, пироги, мед и фрукты». Сопровождавшие его солдаты получали необходимую провизию столько времени, сколько находились в дерене. Порой старинный обычай становился крайне обременительным для индейцев, ведь испанцы передвигались по территории большими отрядами. К тому же, пишет Морган, туземцы очень быстро отметили «необычайное обжорство белых, уничтожавших примерно в пять раз больше пищи, чем любой индеец»[92].

К моменту прибытия в Америку европейцев, отмечает Морган, «гостеприимство было среди ирокезов прочно укоренившимся порядком. Если кто-нибудь входил в дом индейца в любой индейской деревне, будь то односельчанин, соплеменник или чужой, женщины дома обязаны были предложить ему пищу. Пренебрежение этим было бы невежливостью, более того, обидой… Когда среди американских индейцев появились европейцы, закон гостеприимства распространился и на них. Эта характерная черта варварского общества, в котором пища являлась главным жизненным интересом, представляет собой замечательный факт». По свидетельству участников одной из первых экспедиций по Северной Америке в 1584 году, по приказу вождя им обычно присылали «каждый день уток, кроликов, зайцев и рыбу, иногда дыни, лесные орехи, огурцы, горох и различные коренья…». Однажды они оказались в доме вождя в его отсутствие. Жена вождя немедленно «предложила нам сесть у пылающего огня. Затем она взяла нашу одежду и вымыла ее, а нам предложила вымыть ноги в теплой воде. Она делала все возможное, чтобы все было в порядке и чтоб снабдить нас продовольствием. Когда мы обсушились, она ввела нас во внутреннюю комнату и предложила нам сесть на стоящую у стены длинную скамью. Нас угощали пшеничной кашей… оленьим мясом и жареной рыбой. Затем нам подали сырые дыни, вареные коренья и разные фрукты. Для питья употребляется кипяченая вода с имбирем и настойка целебных трав. Нельзя представить себе более радушный и гостеприимный народ»[93].

Морган указывает на две причины распространенности обычая гостеприимства среди индейских племен. Во-первых, «существование общих запасов, дающих средства для его применения», а во-вторых, то, что советские переводчики 1930-х годов назвали «коммунистический строй жизни»[94]. Сейчас перевели бы как «общинный». То есть речь идет о том строе, который классики марксизма позже обозначили как «первобытный коммунизм», древнейшую стадию в развитии человечества, иначе именуемую первобытно-общинным строем. Таким образом, гостеприимство зародилось в тех условиях, когда вся добытая пища была общей и распределялась между всеми членами общества, в котором отсутствовала частная собственность. Это, правда, не объясняет кормление чужаков и неодушевленных предметов, что было вызвано метафизическими мотивами — желанием поддержать жизнь во всем сущем и необходимостью отблагодарить высшие силы (тех, кого позже нарекут богами) за посланную людям пищу.

Существовала и эгоистическая подоплека — накормишь ты, накормят и тебя, но чаще всего в своем классическом виде обряд гостеприимства в форме кормления — древнейшее символическое действие единения всего сущего и поддержания мира среди живущих на земле. Не случайно порой гостеприимство шло вразрез с логикой и разумом, когда отдавалось последнее или когда кормление было против воли и желания кормящегося.

Отказ гостя от еды — преступление, грех, беда, причем не меньшие, чем отказ гостю в еде. В шумеро-аккадской мифологии, древнейшей из известных по письменным памятникам, есть характерный эпизод: один из героев мифологии, Адапа, оказывается в чертогах главного шумерского бога неба Ану. Тот предлагает ему хлеб жизни и воду жизни, от которых Адапа из боязни быть отравленным отказывается, теряя таким образом возможность бессмертия, причем не только для себя, но и для всего людского рода, и изгоняется назад на землю.

Христианство поддерживает ту же идею: Господь посылает учеников своих в мир и дает им напутствие — не брать с собой ничего, не сомневаясь, что они будут накормлены и напоены, если будут чтить древнюю традицию: «В какой дом войдете, сперва говорите: мир дому сему… В доме же том оставайтесь, ешьте и пейте, что у них есть… И если придете в какой город и примут вас, ешьте, что вам предложат…» (Лк. 10:4–8).

Два примера из истории русских путешествий по Сибири в начале XIX века. Ф. П. Врангель попал в гости к юкагирам: «Престарелый зажиточный юкагирский старшина Коркин радушно пригласил нас к себе в дом и угостил всем, что только у него было лучшего, т. е. сухой олениной и оленьим жиром, довольно старым и сохраняемым в пузырях. С редким добродушием Коркин безвозмездно угощал таким образом всех проезжающих. При всеобщем недостатке и неизвестности, будут ли еще удачны оленья охота и рыбная ловля, такая щедрость покажется неуместной, даже безрассудной, но в ней-то именно и состоит истинное гостеприимство, равно отличающее народы, живущие от Москвы до Камчатки и от Кавказа до Ледовитого моря. Здесь, особенно между кочующими племенами Сибири, сохранилась еще сия истинно патриархальная добродетель, побуждающая хозяина с редким самоотвержением уступать гостю первое место и лучший кусок»[95].

Сподвижник Ф. П. Врангеля и однокашник А. С. Пушкина по Лицею Ф. Ф. Матюшкин оказался в гостях у чукчей, чье гостеприимство стало значительным испытанием для отважного путешественника: «Леут, один из богатейших и почетнейших старшин, пригласил меня к себе, и я радовался случаю узнать внутреннюю семейную жизнь чукчей, но когда я, по наставлению и примеру гостеприимного хозяина, вполз вышеописанным образом под полог, то проклял свое любопытство. Можно себе представить, какова атмосфера, составленная из густого вонючего дыма китового жира и испарений шести нагих чукчей!.. Окончив, свои занятия, хозяйка принесла в грязной деревянной чашке вареную оленину, без соли (чукчи, как вообще все кочевые народы, не употребляют и не любят соли. — А. П.), и, прибавив к тому порядочную порцию полупротухлого китового жира, ласково пригласила меня закусить. Дрожь пробежала по моему телу при виде такого блюда, но я должен был, чтобы не обидеть хозяина, проглотить несколько кусков оленины. Между тем с невероятным проворством хозяин мой руками набивал себе рот мясом и китовым жиром, превознося ломаным русским языком необыкновенный дар своей жены приготовлять китовый жир так, что он именно получает необходимую приятную степень горечи»[96].

День сегодняшний, Узбекистан. Журналиста и фотографа из журнала «Вокруг света» принимают местные жители: «В Узбекистане есть выражение — „гость важнее отца“. Если учесть, что важнее отца в Узбекистане нет ничего, то эта фраза выводит гостя в ранг совсем уж заоблачный… Ради гостя надо жертвовать всем. Здоровьем, временем, последними деньгами. Главное — показать себя гостю только с самой лучшей стороны. И не принять этого — смертельная обида». Праздники, встречи, приемы и везде угощение: «Если вы на 5 минут зашли в дом, даже по делу, и при этом вы из Москвы и пишете про Узбекистан — без обильной трапезы вас не отпустят. Мы ехали в гости к нашему другу Нуриддину-ака и на секунду заехали к его старшему брату. Секунда длилась и длилась. Потом появились хлеб, плов, зелень. Разговор зашел о предках, об отце Нуриддина-ака, который был учителем в соседней школе. Кончилось тем, что мы должны были поклясться, что приедем ловить рыбу на его речку. Давно стемнело. Но мы знали, что „уйти нельзя — обидите“. Эти слова все время звучали в наших ушах. „Не съесть нельзя. Обидите. Не допить нельзя. Обидите“. А обидеть хозяев — самое страшное оскорбление»[97].

Таким образом, в глубокой первобытной древности складывается один из важнейших принципов человеческого общежития: совместная, разделенная с другими трапеза — это основа мира, продолжения жизни, изобилия, благоденствия. Позже, усложнившись и приняв различные региональные и исторические формы, это явление получило название гостеприимства. «Кормление» стало формой социального общения на самых разных уровнях — семейном, общинном, государственном. Из глубин истории дошел странный парадоксальный принцип — съел что-то, сделал хорошо, отказался, нарушил правила взаимодействия. Поэтому и печка в русской сказке помогает, только если съесть ее пирожок, а яблонька укрывает, если отведать яблочка.

Из каких-то древних представлений о мире от тех времен, когда отказ от совместной еды был страшным оскорблением и мог стать причиной междоусобицы и смертоубийства, дошли до нас такие странные традиции, как потчевание и принудительный характер трапезы. Ограничимся только своим, отечественным примером из недавнего прошлого. Бытописатель славянских обычаев А. В. Терещенко в середине XIX века отмечал доходящее до крайности хлебосольство россиян: «Почти во всей России еще владычествует гостеприимство, особенно между простым сословием и помещиками, которые ничего не щадят для угощения званых и незваных гостей, и хозяева были бы обиженными, если бы их гости мало пили и ели. Таковых обыкновенно просят неотступно и часто заставляют пить и есть противу сил. Сначала просит хозяин, потом хозяйка. Если пирует у них какой-нибудь почетный гость, то употребляют всевозможные попечения, чтобы потчевать его беспрерывно — и это сплошь ведется между поселянами, мещанами и купцами, и, к чести помещиков, еще сохранилась между нами эта прекрасная прадедовская черта. Когда почетный гость уже не в состоянии не только есть, но и пить, тогда хозяин со своей женой и детьми становится пред ним на колени и умоляет его: еще хоть немножко! чего-нибудь! И дотоле все стоят на коленях и кланяются ему в ноги, пока упросят»[98].