Глава IX ЛУБОЧНАЯ КНИГА И КРЕСТЬЯНСКИЙ ЧИТАТЕЛЬ

Глава IX

ЛУБОЧНАЯ КНИГА И КРЕСТЬЯНСКИЙ ЧИТАТЕЛЬ

В пореформенный период с усилением отходничества, введением всеобщей воинской повинности, развитием земской школы довольно быстро стали расти численность грамотного сельского населения и объем крестьянской читательской аудитории. Новым читателям нужен был материал для чтения. Образованные культурные слои (в лице самых различных их представителей: правительство, церковь, консерваторы, либералы, революционные демократы) пытались создать «книгу для народа», организуя выпуск различных книг и периодических изданий, однако в силу различных причин успешной эта деятельность стала только со второй половины 1880-х гг. До этого времени «книга для народа» занимала ничтожное место в крестьянском чтении. Гораздо более близкой сельскому населению была довольно развитая к тому времени низовая городская литература, которая, претерпев ряд изменений (не носивших принципиального характера), «спустилась» еще на одну «ступеньку» и стала излюбленным чтением деревенского читателя.

В интеллигентной среде подобную книгу было принято именовать «лубочной» (сами крестьяне обычно не называли ее так). Генезис этого термина, применявшегося с 1820-х гг. для обозначения народной гравюры, не совсем ясен. Происходя от слова «луб» (липовая кора), он, по версии И.М. Снегирева, связан с липовыми досками (называемыми в просторечье «лубом»), на которых вначале гравировались первые народные гравюры373; по версии Н.А. Трахимовского – с лубяными коробами, в которых разносили эти гравюры офени374; по версии И.Е. Забелина – с теми же коробами, с оформления (раскраски) которых заимствовалась картинка, используемая в народной гравюре375. Однако к середине XIX в. этот термин стали применять для обозначения всего сделанного наскоро и некачественно, он имел прежде всего не квалифицирующий (характеризующий), а оценочный смысл. Поэтому и низовую литературу, расцениваемую по критериям «высокой», стали пренебрежительно называть лубочной. Следует отметить, что обычно на обложках подобных книг была картинка, близкая по характеру изображения и раскраски к народной гравюре, что также сближало «лубочную картинку» и «лубочную книгу», не говоря уже о частичной преемственности в сюжетах и жанрах.

Несмотря на то что при своем возникновении выражение «лубочный» применялось для пренебрежительной характеристики определенного типа литературы, сейчас, по нашему мнению, оно может быть с успехом использовано в качестве научного термина. Это связано с тем, что к настоящему времени оно во многом утратило присущие ему оценочные моменты (например, эстетическая значимость лубочной картинки широко признана, регулярно устраиваются выставки и издаются альбомы лучших ее образцов376) и в то же время исторически связано с данным типом литературы. Ниже лубочной книгой мы именуем издания второй половины XIX в. определенной группы коммерческих издателей (никольских, то есть с Никольской улицы в Москве, апраксинских, то есть с Апраксинского рынка в Петербурге и т.п.) для низового, прежде всего крестьянского, читателя, имевшие, как правило, небольшой объем и картинку на обложке377.

Основу издательского репертуара лубочной книги составила низовая (или «серобумажная», как называл ее В.Г. Белинский) литература первой половины XIX в. Здесь необходимо напомнить тот нередко игнорируемый факт, что к середине XIX в., наряду с высокой литературой, ассоциирующейся с именами В.А. Жуковского, А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, Н.В. Гоголя и т.п., в России сложилась и другая, называемая нами низовой, литература. Она состояла из большого числа регулярно переиздающихся произведений, а также из ежегодно появляющихся книг современного значения (которые, как правило, выходили один-два раза и информировали об актуальных событиях). В первой половине XIX в. эти книги широко обращались в среде провинциального дворянства, мелкого чиновничества, купечества, мещанства, сельских священников, дворовых. Так, например, в 1820-х гг. «Повесть о приключении английского милорда Георга», обработанная М. Комаровым, имелась в домашней библиотеке жены уездного стряпчего378, в 1830-е гг. авантюрные рыцарские повести о Гуаке, Бове Королевиче, Еруслане Лазаревиче, Франциле Венциане входили в круг чтения сына священника379. Писатель П.В. Засодимский, происходивший из дворянской семьи, вспоминая о своем детстве в Вологде начала 1850-х гг., писал: «…у нас в людской тоже были грамотеи, любители чтения <…>. От них, помню, в разное время я добывал “Франциля Венециана и королеву Ренцивену”, “Битву русских с кабардинцами”, “Георга, Милорда Английского”, “Стригольников”, “Ведьму за Днепром”». Многие из этих книг он встретил через несколько лет в круге чтения вологодских гимназистов380.

С 1860-х гг. лубочная книга начинает «уходить» в деревню, но в этот период она еще остается в чтении купечества и ряда других городских слоев: «Дальше “Франциль Венециана” или “«Гуака, или непреоборимая верность” и тому подобных произведений мы не шли, да и то читали больше девицы…» (Москва начала 1860-х гг.)381, «Купеческое молодое поколение попроще под влиянием приказчиков и горничных из “образованных” (служивших у дворян или выходивших из духовной и мелкой чиновничьей среды) усердно читало рыцарские романы <…>. Совсем ребенком среди окружавших меня читателей постарше и я отдал дань этому направлению и годами помнил наиболее примечательные места в прозе и стихах из “Гуака” и “Франциля Венециана”» (Орел конца 1860-х гг.)382. Д.Н. Мамин-Сибиряк вспоминал, как в конце 1860-х гг. пермские семинаристы восхищались «Повестью о Милорде Георге» и «Битвой русских с кабардинцами»383. Даже в конце 1880-х гг. житель города Златоуст Уфимской губернии писал, что там «лубочные издания в громадном ходу, даже и не среди рабочих, а часто попадаются и среди канцеляристов и других подобных лиц, получивших мало-мальское образование»384.

Сложившись на основе городской низовой словесности, лубочная литература во многом отличалась от высокой – здесь не было периодики, не было, соответственно, и литературной критики. Единственным мерилом ценности был коммерческий успех – если книга расходилась, она переиздавалась и получала известность, если нет – мгновенно забывалась и выходила из обращения. На первом месте в лубке был не автор (по сути дела, постоянно печатались и приобрели популярность лишь считанные лубочные литераторы), а тема и жанр книг. Более того, здесь иными были и представления о литературной собственности, значительная часть изданий представляла собой обработки, переделки и компиляции ранее существовавших книг.

Лубочная литература состояла из книг различных типов и жанров, генетически восходящих к разным литературным и мировоззренческим традициям. Объединяли их адресация «низовому» читателю и специфические формы создания и распространения, иные, чем у книги образованных слоев населения.

В качестве главных источников городской низовой литературы (которая легла в основу лубка) выступали фольклор и «высокая» отечественная и низовая зарубежная литературы. Правда, взаимоотношения лубка (и протолубка) с этими разделами словесности были отнюдь не одинаковыми. Самая тесная связь существовала у него с литературой высокой, откуда главным образом и «спускались» те или иные книги. Зарубежная литература и фольклор обычно «подключались» к лубку через «высокую» литературу, хотя в отдельных случаях те или иные произведения непосредственно попадали оттуда в лубок. И наконец, следует упомянуть и низовых литераторов, которые писали (наряду с работой по адаптации чужих произведений) непосредственно для низовой городской литературы (в конце XVIII – первой половине XIX в.), а позднее – для лубка.

Самым давним по времени возникновения разделом лубка была религиозная литература – Евангелие, Псалтырь, жития святых, наставительные книги (например, регулярно переиздававшийся с XVIII в. «Путь к спасению» Ф.А. Эмина). И по количеству ежегодно выпускаемых книг, и по доле подобных изданий в домашних библиотеках они составляли один из ведущих разделов лубочной литературы.

Далее (по степени давности происхождения) идут авантюрные рыцарские романы, проникшие на Русь в XVII в. (в основном в переводах с польского языка) и длительное время распространявшиеся в рукописи, а потом, в конце XVII в., попавшие в лубочную книгу. В дальнейшем они многократно перерабатывались и дожили до Октябрьской революции. С ними прежде всего ассоциировалась лубочная литература, эти сюжеты и герои были распространены и в народной гравюре. Самой известной была Повесть о Бове Королевиче, появившаяся на Руси еще в XVI в., речь о которой пойдет ниже. Почти столь же популярная Сказка о Еруслане Лазаревиче долгое время бытовала на Руси в форме устного сказания и была впервые записана только в 1640-х гг. В результате следующих одна за другой переработок сказка постепенно превратилась в волшебно-рыцарский роман. В XIX—XX вв. она выходила (по подсчетам Л.Н. Пушкарева) более чем в 100 лубочных изданиях385.

Широко известны были также рыцарские романы «Гуак, или Непреоборимая верность» и «История о храбром рыцаре Францыле Венециане и о прекрасной королеве Ренцивене». Несколько позднее, в XVIII в., была впервые издана (в переработке М. Комарова) и сразу же завоевала широкую популярность «Повесть о приключении английского Милорда Георга».

Еще одним источником лубочной литературы был русский фольклор, который проник в литературу в конце XVIII – начале XIX в. Мы имеем в виду прежде всего такие жанры, как песня и сказка. В конце XVIII в. вышли сборники русских народных сказок «Лекарство от задумчивости и бессонницы, или Настоящие русские сказки» (СПб., 1786), «Дедушкины прогулки, или Продолжение настоящих русских сказок» (СПб., 1786), «Сказки русские, собранные и изданные П. Тимофеевым» (М., 1787, позднее выходили под названием «Деревенская забавная старушка, по вечерам рассказывающая простонародные веселые сказочки») и др., переиздававшиеся и в XIX в. В начале XIX в. выходят сборники «Сказки моего дедушки» (М., 1820), «Дедушка говорун, или Собрание новейших и еще доселе неизвестных сказок» (М., 1824); «Собрание старинных русских сказок» (М., 1830), послужившие основой для многочисленных лубочных изданий. Публикация выпусков «Русских народных сказок» А.Н. Афанасьева (1855—1864) дала возможность лубочным издателям обогатить репертуар лубочных изданий сказок. Нужно отметить, что обычно сказки выходили в форме обработок и пересказов, что было обусловлено потребностью модернизировать текст, привести его в соответствие со вкусами и запросами современного низового читателя, а также стремлением не нарушать юридических норм, связанных с правом собственности на книгу, следствием чего была публикация каждым издателем своего варианта сказки.

Помимо сказок проникали в лубок и песни. Песенники, включавшие народные песни, выходили с конца XVIII в., однако тогда, да и в первой половине XIX в., они адресовались дворянскому и городскому разночинному читателю. С середины XIX в. начинают выходить песенники и для низового читателя, в которые, наряду с авторскими песнями и романсами, входило и немалое число русских народных песен386.

Четвертым по счету источником лубка был русский исторический роман 1830-х гг., сам в свою очередь ориентировавшийся на фольклор, что подчеркивалось подзаголовками типа «составлено по московским преданиям» и т.п. Многие из написанных в те годы книг после переработки и адаптации вошли в состав лубочной литературы и многократно переиздавались, однако характерно, что при этом шел очень строгий «стихийный» отбор, из книг даже популярных в свое время авторов туда обычно попадало не более одного-двух произведений (которые при этом нередко утрачивали имя автора и выходили анонимно). Самой популярной из книг подобного рода был, безусловно, роман Н.И. Зряхова (1782 – конец 1840-х) «Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего супруга», вышедший впервые в Москве в 1840 г.

От И.И. Лажечникова в лубочную литературу попал «Ледяной дом» (1835), от М.И. Загоскина – «Юрий Милославский» (1829), «Кузьма Рощин» (1836). Среди других вошедших в лубок книг 1830-х гг. следует назвать романы С.М. Любецкого (1805—1881) «Сокольники, или Поколебание владычества татар над Россиею» (1832), Р.М. Зотова (1795—1871) «Таинственный монах» (1834), А. Москвичина (А.А. Павлова) «Япанча, татарский наездник, или Завоевание Казани царем Иваном Грозным» (1834), а также вышедшие анонимно романы «Вечевой колокол» (1839), «Могила Марии, или Притон под Москвою» (1835), неоднократно переиздававшиеся во второй половине XIX в.

Продолжая описание состава лубочной литературы, следует охарактеризовать продукцию авторов, специально писавших для лубка. Лишь немногие из них известны по именам (значительная часть изданий выходила анонимно или под псевдонимами типа Фома Балагур, Дядя Федор и т.п.), в том числе такие литераторы, как мещанин В.Я. Шмитановский, автор многих стихотворных пересказов русских народных сказок и преданий; отставной офицер В. Суворов, специализировавшийся на исторической беллетристике; выходец из родовитой, но обедневшей семьи Н.М. Пазухин (брат упоминавшегося выше А.М. Пазухина), писавший в основном «страшные» и «ужасные рассказы»; автор бытовых повестей В.А. Лунин (псевдоним – Кукель). К числу самых плодовитых и популярных лубочников следует отнести М.Е. Евстигнеева, И.С. Ивина, Валентина Волгина и К.К. Голохвастова.

Михаил Евдокимович Евстигнеев (1832—1885), обычно подписывавшийся Миша Евстигнеев, писал книги по заказам московских лубочных издателей, главным образом А.И. Манухина, причем большинство их регулярно переиздавалось большими тиражами. Евстигнеев был необычайно плодовит (ему принадлежит более полутора сотен книг), работая в самых разных жанрах и нередко самостоятельно оформляя свои произведения: сказки (Водяной на мельнице, или Мельник-колдун. М., 1869; Железная рука. М., 1869; Баба Яга и добрый богатырь. М., 1870; Иван Царевич и его приключения. М., 1879); обработки легенд и преданий (Пан Твардовский. Ч. 1—3. М., 1868; Громобой, витязь новгородский и семь морских красавиц. М., 1874), уголовные (Мститель. М., 1870) и исторические (Страшный клад, или Татарская пленница. Ч. 1—2. М., 1874; Ведьма из-за Днепра, или Разбойник Соловей. Ч. 1—3. М., 1883; Царевна-преступница. Ч. 1—3. М., 1884) романы; сборники анекдотов (Весельчак с площади. М., 1870; Ха! Ха! Ха!. М., 1872), песенники (Соловей. М., 1870), письмовники (Сборник любовных писем… Ч. 1—2. М., 1868) и даже рекламные торговые объявления. У лубочных издателей Евстигнеев был известен как «ученый» (он окончил Технологический институт со званием подмастерья), ему нередко заказывались самоучители и руководства по технике, архитектуре, медицине и другим отраслям знания (Мельник-механик… М., 1873) и др.). Однако широкую известность (причем, в отличие от других лубочных писателей, не в деревне, а в среде городских низов) доставили Евстигнееву «веселые» и «увлекательные» рассказы, количественно преобладавшие в его литературной продукции (Паук и знахарь. М., 1867; Фонарь. М., 1867; Говорящий покойник, или Вот так смерть! М., 1869; Доморощенный танцор из Ножевой линии. М., 1870; Хороша Маша, да не наша. М., 1871; Все приятели. М., 1882). Беря за основу анекдотический случай и пародийно утрируя речь персонажей из купеческой, мещанской и мелкочиновничьей среды, Евстигнеев добивался грубого непритязательного комического эффекта в духе балагурно-ярмарочной традиции. Специалисты по литературе для народа обычно отрицательно оценивали его произведения, утверждая, что «в них нет ни художественного изложения, ни полной и связной обрисовки лиц и событий, пошлые бессмыслицы перемешиваются с бранью, русские перековерканные слова с искаженными иностранными, невероятные или, лучше, невозможные события с крайне волшебными, существующими лишь в воображении автора <…>. Во всех его творениях проглядывает одно желание, одна цель <…> рассмешить, распотешить почтенную публику <…>»387.

Валентин Волгин (по-видимому, псевдоним) – лубочный писатель конца XIX в. Первые издания его книг выходили в 1883—1887 гг. (главным образом у И.Д. Сытина), в дальнейшем неоднократно переиздавались, некоторые из них – почти ежегодно (книга «Мертвец без гроба» выдержала, например, 18 изданий). «Страшные» названия обеспечивали Волгину репутацию специалиста по изображению сверхъестественного и «всевозможной чертовщины»388, хотя и не соответствовали содержанию этих книг, представлявших собой обработки традиционных сказочных сюжетов (Ночь у сатаны. М., 1883; Чародей и рыцарь. М., 1886), либо подражания пушкинским повестям (Утопленница. М., 1887 – «Станционному смотрителю»; Турецкий пленник. М., 1886; Мертвец без гроба. М., 1887 – «Кавказскому пленнику»). Как и другие лубочные авторы, работавшие в самых разных жанрах, Волгин писал исторические повести, в которых исторический материал оформлялся в духе народной легенды (Роковая тайна. М., 1886; За богом молитва, а за царем служба не пропадут. М., 1883), юмористические рассказы (Телячье сердце. М., 1886), рассказы о преступлениях (Убийство на реке Шексне. М., 1884; Страшная ночь. М., 1886).

Иван Семенович Ивин (1858 – 1918/1921) в 1883—1896 гг. являлся основным поставщиком литературной продукции для московских издателей лубочной книги – П.Н. Шарапова, Е.А. Губанова, И.Д. Сытина и др., выпустив более ста книг, часть которых неоднократно переиздавалась. Осознавая свою деятельность как служение народу, высоко ценя его культуру, Ивин предпринял грандиозную по масштабам и во многом, хотя и не до конца, осуществленную попытку, как он писал в автобиографии, «обновить, улучшить, или, так сказать, реставрировать всю лубочную литературу <…>»389.

В 1880-е гг. у него преобладали нравоучительные рассказы из простонародного быта, нередко включавшие сказочные элементы (Шалишь, кума, не с той ноги плясать пошла. М., 1883; В чем наше счастье. М., 1886 – переделка сказки Н.П. Вагнера «В чем счастье»; Проклятый горшок. М., 1889; Домовой проказит. М., 1886 – переделка рассказа И.С. Тургенева «Бежин луг»), чрезвычайно популярна была его «Сказка о храбром воине прапорщике Портупее» (М., 1889; более сорока изданий). В 1890-е гг. он обычно работал в жанрах исторической повести, чаще всего публикуя переделки романов 1830-х гг.: Япанча, татарский наездник, или Взятие Казани в царствование Иоанна IV Грозного. М., 1892 (по А. Москвичину); Страшная смерть без вины. М., 1892 (по роману И. Лажечникова «Басурман»); Ледяной дом. М., 1892 (по Лажечникову), Княжья могила. М., 1894; Ведьма, или Страшная ночь за Днепром. М., 1899 (по А.И. Чуровскому). Обрабатывал он также сказки: Народная сказка об Иване царевиче, жар-птице и сером волке. М., 1891 (около двадцати изданий); Сказка о сильном, славном и храбром витязе Бове-королевиче и прекрасной супруге его королевне Дружневне. М., 1891 (более двадцати изданий); Сказка об Иване-богатыре, о прекрасной супруге его Светлане и злом волшебнике Карачуне. М., 1895; Тысяча и одна ночь. М., 1898, и др. В эти годы Ивин публикует и ряд религиозно-поучительных сборников и компиляций (Загробная жизнь… М., 1893; Описание города Иерусалима и его окрестностей… М., 1894, и др.). Образцом для Ивина всегда оставались идеалы прошлого, характеризующиеся, как писал он в своей программной статье «О народно-лубочной литературе», «необоримою супружескою верностью, стойкостью против соблазнов и искушения, терпением, мужеством, геройскою храбростью, твердостью в несчастьях, кротостью, покорностью судьбе, нравственным долгом и проч.»390.

В публикациях, посвященных «литературе для народа», книги Ивина иногда критиковали за спутанность изложения, напыщенность слога и отсутствие исторического колорита, но в целом преобладало сочувственное отношение к ним, отмечалось, что Ивин «много сделал для улучшения языка лубочной литературы и внес в эту сферу значительный элемент серьезной осмысленности»391.

Многочисленные произведения Ивина выходили большими тиражами. Л. Толстой справедливо считал его «самым распространенным писателем в России»392.

К.К. Голохвастов, начав печататься в 1890 г., выпустил более полусотни книг разных жанров, многие из которых неоднократно переиздавались. Поскольку Голохвастов ориентировался не на сельских читателей, а на городские низы, его произведения по тематике, языку и повествовательной технике несколько отличались от книг других писателей-лубочников. Пересказы «бродячих» сюжетов (Сказка о славном и сильно-могучем богатыре Еруслане Лазаревиче и о прекрасной супруге его Анастасии Вахрамеевне. СПб., 1904; Гуак и царица Аварская. СПб., 1905) не типичны для его творчества, а обработок книг других писателей он вообще не выпускал. Голохвастов был основным «поставщиком» исторических повестей и рассказов для петербургских лубочных издателей Т.Ф. Кузина (в 1890—1896 гг.) и А.А. Холмушина (в 1900—1915 гг.). В его исторической беллетристике варьировались темы восхваления православия (Первые просветители Руси. СПб., 1893; Одомар, или Литовский волк… СПб., 1890; Черный монах. СПб., 1894) и «квасного патриотизма» (Матрос 30-го Черноморского экипажа Петр Кошка и другие доблестные защитники Севастополя. СПб., 1893; На смерть обреченные, или Геройский подвиг полковника П.М. Карягина и рядового Сидорова. СПб., 1903). Поэтика книг Голохвастова весьма сложна: повествование, ориентирующееся на образцы исторической прозы русских романтиков 1830-х гг., обрамлено в его книгах вступлениями, отступлениями, заключениями, примечаниями популяризаторско-просветительского характера. Обращался Голохвастов также к жанру юмористического рассказа, давая шаржированное изображение купеческого быта (Путешествие на Луну купца Труболетова, или Сон в руку. Соч. Жюля Неверного. С французско-нижегородского языка переводил К.К. Г-в. СПб., 1890; Война купца Трифона Лукича Мухобоева с гейшами в Японии. СПб., 1903). В 1900-х гг. он писал главным образом «уголовные» романы (Ванька Каин, знаменитый московский сыщик. СПб., 1900; Приключения петербургского Макарки Душегуба. СПб., 1901; Страшный злодей и разбойник Федот Чуркин. СПб., 1906; Новый цыган Яшка. СПб., 1906).

В завершение обзора источников лубочной литературы следует отметить, что в нее вошло небольшое число произведений известных писателей XIX в., чаще всего – использующих фольклорные сюжеты или посвященных народной жизни (басни И.А. Крылова, сказки А.С. Пушкина, «Песня про купца Калашникова» М.Ю. Лермонтова, ряд народных сказок Л. Толстого и др.).

Публикации книг классических авторов чаще всего мешало авторское право, поскольку лубочные издатели не хотели тратиться на покупку права на издание у наследников. Однако следует отметить, что большинство подобных произведений было малопонятно и неинтересно крестьянским читателям. Например, у Гоголя, по наблюдениям М.Н. Сперанского, «считаются у издателей доступными те вещи, которые могут быть приспособлены ко вкусам читателей лубочной литературы, именно: повести боевого характера, любовные и фантастические, причем в этих повестях должны быть усилены эти элементы, по мнению издателей, <…> в переделках особенности Гоголя, как писателя, его стиль искажаются до неузнаваемости. В результате получаются не Гоголь, а фантазии на гоголевскую тему»393. Но даже и в форме переделок классические произведения никогда не принадлежали к числу наиболее распространенных лубочных книг.

Лубочная литература занимала промежуточное положение между фольклором и литературой в общепринятом смысле этого слова. Прежде всего она была близка фольклору генетически, так как значительная ее часть являлась (в той или иной форме) фиксацией устной народной словесности, хотя обычно фольклорные тексты соответствующим образом были обработаны и приспособлены. Мы имеем в виду народные песни (в песенниках), сказки (в сборниках сказок), переработки западного фольклора (рыцарские романы о Бове, Еруслане и т.п.), использование легенд и преданий в исторической прозе 1820—1830-х гг. (у Любецкого, Москвичина и др.). Далее, даже являясь продуктом самостоятельного авторского творчества, она близка фольклору по поэтике (обращения к читателю в прозе, стандартные формулы и «народный стих» в поэзии и т.д.). Подобно фольклору лубок обычно не фиксирует имени автора текста, не предполагает наличия канонической его версии (одновременно сосуществуют различные варианты произведения, принадлежащие перу разных обработчиков) так же, как разные сказители по-своему излагают сказку или былину. И наконец, чрезвычайно важно, что, как и фольклор, лубочная литература многими потребителями воспринимается (в силу их неграмотности или малограмотности) на слух, в процессе коллективных читок – в кругу семьи, соседей или отходнической артели. На селе существовала традиция коллективного чтения по воскресным и праздничным дням, а зимой и в будни. Например, отвечая на анкету Н.А. Рубакина, крестьянин из Калужской губернии писал в 1889 г.: «Для совместного чтения у нас удобное время весна, потому что тепло, народ выходит по улицу, кто-нибудь выносит книгу, начинает читать, и со всех концов собираются слушатели. Это всегда бывает в праздник <…>»394. Обобщая многочисленные свидетельства, М.М. Громыко пришла к выводу, что «перечитываемые неоднократно сочинения запоминались наизусть и распространялись дальше в устной передаче»395. Следует добавить, что некоторые типы изданий (гадательные книги, песенники и т.п.) по своему назначению были рассчитаны на чтение их вслух.

Лубочная литература отличалась от «обычной» не только своим содержанием, но и характером издания и распространения. Как уже было сказано выше, создавали ее (чаще всего путем обработок книг, ранее возникших в рамках более высокого слоя литературы) специальные «лубочные литераторы». От них книга поступала к издателям, специализировавшимся на выпуске подобной литературы. Одни из них обслуживали главным образом городские низы (А.И. Манухин, С.И. Леухин, А.М. Земский, Д.И. Преснов), другие – деревню (И.А. Морозов, А.А. Абрамов, И.Д. Сытин, Е.А. Губанов).

Очень важно подчеркнуть то обстоятельство, что существование и развитие лубочной литературы регулировалось прежде всего рынком. Здесь не было ни литературной критики, ни «идейных» издателей, которые могли бы стимулировать выпуск не пользующейся спросом литературы. Издателями лубочной литературы обычно выступали выходцы из крестьян, хорошо знавшие вкусы народного читателя. Один из них, И.Д. Сытин, вспоминал позднее, что «Никольский рынок сам творил и сам издавал, сам искал и находил свои, особые пути к полуграмотному деревенскому читателю»396. Лубочные издатели могли случайно выпустить любую книгу, но переиздавали только те произведения, которые пользовались спросом. Такое переиздание осуществлялось регулярно, по мере исчерпания запаса. Наиболее популярные книги («Бова», «Еруслан Лазаревич», «Милорд Георг», «Битва русских с кабардинцами») выходили чуть ли не ежегодно. Цензура, конечно, оказывала определенное влияние на репертуар лубочной литературы (нередко запрещались книги с «разбойничьим», «безнравственным» и социально-критическим содержанием), однако это сказывалось в изъятии определенных разновидностей книг, но отнюдь не в навязывании той или иной тематики. Поэтому можно считать, что выходившая лубочная литература довольно точно соответствовала запросам крестьянской аудитории. Прав был современник, отмечавший «немалую заслугу Никольской (то есть лубочной. – А. Р.) литературы перед лицом русского просвещения: она свела мужика с книгою, указала ему на ее лучшую сторону <…>»397.

Лубочная книга попадала в деревню тремя основными путями. Первый – это ярмарки, которые играли важную роль в экономике и культуре пореформенной России. Наряду с другими товарами на ярмарки из Петербурга и особенно из Москвы привозились значительные партии книжного товара, который раскупался посетителями398. «После развязки ярмарки, накануне разъезда, купцы, довольные своими делами, покупают гостинцы для домашних; при этом, бывало, приказывали своим “молодцам” забежать и в книжную лавку и захватить кое-какие книжки “подешевле” <…>. Так возились книги для ребят в качестве калачей и пряников»399. Аналогичным образом и крестьяне покупали на ярмарках и базарах книги в подарок своим детям400. Забирали (обычно в кредит) на ярмарках книги для торговли и офени, разносившие их по деревням. Сеть разносчиков – офень – это второй и, возможно, основной путь доставки книги на село. Приходили офени за книгами и в Москву. Офени набирали в свой короб большие партии лубочной литературы (нередко – с мелким «галантерейным» товаром) и затем шли по деревням, продавая (или обменивая на продукты) книги401. По оценке Ю.А. Горшкова, в 1860—1870-х гг. действовало несколько десятков тысяч офень402. Хорошо знавший офенский промысел издатель И.Д. Сытин так характеризовал их деятельность: «В базарные дни все эти торговцы появлялись на базарных площадях, предлагая книжный товар собравшемуся народу, в другие же дни ходили по деревням: с коробом за плечами из избы в избу, показывая здесь свой товар, расхваливая его и предлагая его собравшейся около короба деревенской публике, с которой они умели говорить понятным ей языком»403. Правда, после 1877 г., когда всех офеней обязали получать специальное губернаторское разрешение на право торговли книгами, сеть офеней значительно сократилась.

Еще одним важным каналом проникновения книги в деревню были поездки крестьян в город, главным образом для работы (в отход). Возвращаясь в деревню, отходники обычно привозили «гостинцы», в том числе и книги.

Соответствие лубочной литературы духовным потребностям деревни не означало, что каждый крестьянский читатель обращался ко всем перечисленным ее разделам, например, религиозная и светская лубочная книга были обращены к различным группам крестьянской читательской аудитории.

Для читателей лубочной книги иные (нелубочные) издания были недоступны из-за дороговизны, а также из-за неподключенности крестьян к соответствующим каналам распространения (магазины в городах, пересылка по почте) и слабой ориентации в литературе, что исключало возможность заказа. Но даже если читатель преодолевал названные препятствия (например, располагал деньгами и приезжал в город, где мог купить книгу), он сталкивался с очередным, почти непреодолимым барьером – и по уровню сложности, и по языку, и по проблематике «интеллигентская» книга была непонятна и неинтересна ему. Лишь с 1880-х гг. начинает распространяться литература, специально издававшаяся для народа и представлявшая интерес для него.

Кто же читал лубочную литературу? Прежде всего это крестьянская молодежь, что было связано со следующими обстоятельствами. В дореформенный период читатели среди крестьян представляли собой редкое исключение. Правда, здесь следует внести одно уточнение. В дореволюционной России подавляющее большинство населения было крестьянским по сословной принадлежности, но не все крестьяне занимались земледельческим трудом. До реформы 1861 г. были группы крепостных крестьян (дворовые, оброчные), которые нередко жили в городе. Среди представителей этих групп встречались и читатели (прежде всего, конечно, среди так называемой «крепостной интеллигенции» – художников, актеров, техников и т.п.). Однако подавляющее число крестьян не только не читало, но и вообще было неграмотно.

В пореформенный период и сами крестьяне начинают испытывать потребность в грамоте, и, кроме того, начинает расти сеть земских школ. В результате быстро повышается уровень грамотности крестьян, главным образом за счет молодого поколения. Если учесть, что период его становления совпал с периодом существенной ломки традиционных социальных отношений и мировоззренческих представлений, то становится понятным, что немалая часть крестьянских детей начинала искать в книге ответы на возникающие вопросы, использовала книгу как учебник жизни. Кроме того, в рамках крестьянского образа жизни именно юношеский возраст (как и старческий, но применительно к другому типу литературы) считался временем, когда чтение допустимо, нормально, в то время как для взрослого мужика, «севшего на тягло», то есть получившего надел и занимающегося сельскохозяйственным трудом, чтение рассматривалось как «блажь». Среди представителей этой социальной группы, составлявшей основу сельского населения, читатели стали более или менее часто встречаться только в 1880—1890-х гг., когда подросли выпускники земской школы.

Никакими точными цифрами о масштабах чтения в деревне того времени исследователь, разумеется, располагать не может. Да и данные о числе читателей не дадут еще представления о величине аудитории книг, так как на селе была распространена традиция совместного чтения и многие воспринимали печатные тексты на слух.

Как говорилось в первой главе, для конца XIX в. объем читательской аудитории можно оценить в 10—15% сельского населения, то есть 5—7 млн человек. В 1894 г. суммарный тираж лубочных книг приближался к 10 млн404. По подсчетам В.П. Вахтерова, в середине 1890-х гг. он даже превышал 15 млн405.

Хорошее представление о пропорциях приобретения и чтения различных лубочных книг дают сведения о структуре лубочного книгоиздания. Ориентация лубочных издателей на потребности крестьян, налаженная сеть распространения обеспечивали быструю расходимость лубочной литературы. Практически весь тираж реализовывался в течение года, а через год-два в случае необходимости осуществлялось новое издание. По данным Московского комитета грамотности, в 1894 г. из общего числа 786 лубочных книг 32% приходилось на религиозно-нравственные издания, 52% – на художественную литературу и 14% – на прочие книги (песенники, сонники, письмовники и т.д.). Среди религиозно-нравственных книг 55% составляли жития, 33% – поучения. Среди художественной литературы 42% – повести и рассказы на современную тему, 34% – сказки, 16% – исторические повести, 5% – рыцарские повести и т.д.406.

Для характеристики круга крестьянского чтения и места в нем лубочной книги приведем свидетельства крестьянина Калужской губернии из цитированного выше письма Н.А. Рубакину. Он писал, что в его деревне «книги духовного содержания охотно читаются – жития святых, священная история ветхого и нового завета, а псалтыри у нас читают только по усопшим, мужики говорят: “Жития святых нам понятней” и слушают их приятней <…>. Сказки у нас читают всякие, какие попадут: издания Манухиной, Сытина, больше всего читают (следующие книги. – А. Р.): “Еруслан Лазаревич”, “Бова Королевич”, “Громобой”, “Портупей-прапорщик”, была у нас в деревне “Тысяча и одна ночь”, арабские сказки, которую с любопытством слушали»407.

Справедливость этих наблюдений подтверждают и обследования земских статистиков, проведенные в 1880—1900 гг. и позволившие охарактеризовать отношение крестьян к книге и чтению, их читательские предпочтения и состав крестьянских библиотек. Хотя исследования проводились в разных регионах и в разные годы, тем не менее они дали во многом совпадающие результаты. В ходе обследований выявилось, что замеры в разных средах позволяют «ухватить» процесс «входа» лубочной книги в круг крестьянского чтения (на определенном этапе) и выхода из него (на другом этапе социокультурного развития). В этом плане крайними точками (означающими границы сферы действия лубочной книги) являются в качестве нижней границы – отсутствие интереса к книге вообще (что не совпадает с неграмотностью, так как многие неграмотные увлеченно слушали чтение лубочных книг), а в качестве верхней – чтение «интеллигентской» научно-популярной и художественной книги и презрительное отношение к лубку. Соответственно, тогда и весь репертуар лубочных изданий можно типизировать (и расположить полученные типы) по степени близости к тому или иному полюсу. В этом случае ближе всего к «нечтению» стоит интерес к религиозной книге, далее следуют сказки, затем исторические романы, и, наконец, ближе всего к «интеллигентской» книге находятся книги писателей-лубочников на современные темы (отметим, что введенная нами типология соответствует историческим этапам появления того или иного пласта лубочной литературы).

Рассмотрим подробнее специфику отношения крестьян к каждому основному разделу лубочной литературы (сами они подразделяли все книги на «божественные» и «сказки»).

В проведенных обследованиях было зафиксировано наличие у крестьян большого числа религиозных книг. Однако из приводимых ниже процентных распределений было бы бессмысленно делать какие-либо заключения о соотношении различных типов книг в крестьянском чтении. Это связано с тем, что и условия хранения, и характер чтения применительно к разным типам книг были принципиально различны.

Религиозная книга считалась предметом сакральным. Она читалась главным образом «отсталой» частью деревни – пожилыми крестьянами, женщинами, причем чаще всего чтение приурочивалось к религиозным праздникам, посту и т.п. Упомянутый уже крестьянин из Калужской губернии отмечал, что «книги духовного содержания предпочитаются светским в великий пост, а стариками повсегда, потому что желают спасения»408. Как отмечал один из исследователей, «в божественной книжке народный читатель ищет морального поучения, примера, нравственной поддержки, <…> решения мучающих его вопросов морального, а иногда и социального характера», «он часто считает самое чтение религиозной книжки богоугодным и душеспасительным делом, а в книжке видит нечто вроде талисмана, предохраняющего от несчастий»409. Поэтому религиозная книга тщательно сберегалась, в доме хранилась на особом почетном месте, обычно имела большой объем и хороший переплет. Обладание такой книгой как бы повышало степень добродетельности владельца. Священник, занимавшийся распространением религиозных книг среди крестьянского населения в 1880—1890-х гг., отмечал, что, несмотря на свою бедность, «крестьянин не любит мелкой и дешевой книги», а даром вообще не берет, так как «задаром взять, так за книгу надо замаливать»410. Все это обеспечивало хорошую сохранность религиозных книг. Книга светская (сказки и повести) чаще всего имела небольшой объем, приобреталась в расчете на прочтение, а не хранение, циркулировала в молодежной среде, причем переходила из рук в руки и многократно читалась и в результате быстро выходила из строя. Таким образом, сам факт интенсивного использования обуславливал понижение доли сказок, повестей, рассказов, песенников среди хранившихся у крестьян книг.

Вот какова была структура домашних книжных собраний (в которых преобладала лубочная книга) крестьян трех губерний России в начале XX в. (100% – общее число книг в обследованных библиотеках данной губернии)411.

По данным обследования, в Воронежской губернии в 1897 г. на хуторах и в небольших селах в домашних библиотеках крестьян религиозные книги составляли 69,3%, в больших промышленных селениях – 50,5%412. Характерно, что наибольшей популярностью пользовались не Ветхий завет и не Евангелия, а жития святых. Крестьяне предпочитали не общие поучения или отвлеченные от знакомой бытовой конкретики рассказы, а биографические повествования, позволяющие прочувствовать основные положения христианского образа жизни: «…жития рассчитаны на аудиторию, которой нужны не идеи, а нормы, сами же по себе догматические утверждения принимаются априори. Цель агиографии, по-видимому, заключается в установлении определенной эмоционально-нравственной атмосферы, особого “православного” мирочувствования. “Умилением”, посредством которого растапливается духовный холод и из души выпаривается тяжкость самоутверждения, с помощью “страха божия”, который должен отрешить от себя и высвободить восторженное изумление Чуду, агиография создает атмосферу подданнической присвоенности, в которой легко блаженствовать. <…>. Не ищущее выхода, но возвращающееся в себя и потому удовлетворенное умиление и есть источник эмоциональной заинтересованности читателя житий, источник удовольствия в смысле довольства, успокоения <…>. Неограниченное повторение вперед известного поучения утверждает в вере в неизменность существующего порядка вещей и в его твердое соответствие предписанному закону»413. К числу самых популярных книг этого рода принадлежали жития Тихона Задонского, Сергия Радонежского, Кирилла и Мефодия, Алексия человека божия, Зосимы и Савватия Соловецких и др.

Из других религиозных книг шире всего были распространены Псалтырь, Евангелие, религиозно-нравственные книги. Библия почти не встречалась в крестьянской среде, здесь бытовало представление, что, полностью прочитав Библию, можно сойти с ума.

Если попытаться сформулировать характер изменений, происходивших в чтении крестьян, его необходимо будет определить как переход от книги религиозной – к книге светской, от житий святых – к романам и повестям. Правда, тот факт, что, как признавали наблюдатели, «наибольшим уважением со стороны стариков пользуются книги духовно-нравственного содержания, а молодым поколением уважаются более рассказы, повести и даже романы»414, отнюдь не означал быстрой смены одного типа чтения другим. Это, скорее, констатация возрастных предпочтений читателей. Став стариками, крестьяне нередко меняли свои интересы и становились читателями религиозно-нравственной литературы. Случалось и так, что разные типы литературы сочетались в чтении одних и тех же лиц. Например, в Орловской губернии пожилые мужики, собиравшиеся зимой для совместного чтения, в одни дни читали житийную литературу, а в другие – лубочные издания сказок («Бова», «Еруслан» и т.п.)415.

Светскую лубочную книгу читала главным образом молодежь. Приведем несколько характерных свидетельств. По словам крестьянина из Рязанской губернии, он в детстве и юности (конец 1870-х – начало 1880-х гг.) «читал всякие под руку попадающиеся книги: “Бову Королевича”, “Еруслана” во всех его вариантах, “Английского милорда”, “Францыля” <…>»416. Поэт Е.Е. Нечаев, сын рабочего, вспоминал про середину 1870-х гг.: «[К нам] стал заходить молодой коробейник, с которым я подружился; коробейник приносил сказки лубочного издания, за ночлег, ужин и чай он дарил мне всякий раз книжку в 36 страниц, самого разнообразного содержания: “Солдат Яшка – красная рубашка”, “Еруслан Лазаревич”, “Живой мертвец” и проч., а позднее преподнес мне роман “Медвежья Лапа”». Поэт Г.И. Шпилев уже в начале XX в. «читал все попадавшие в мои руки, но главным образом лубочные издания, вроде “Бовы Королевича”, “Еруслана Лазаревича”, “Битвы русских с кабардинцами” и т.п. В лубочном же издании и изложении я прочитал про “Илью Муромца” и “Тараса Бульбу”. “Тарас Бульба” мне понравился, и это заставило меня, уже позже, прочитать его у Гоголя»417.

Что же значила лубочная литература для крестьянства? Ответ на этот вопрос чрезвычайно затруднен, и одна из основных причин этого – слабая изученность круга знаний и верований русских крестьян, их стремлений и чаяний. Немногочисленные работы современных исследователей затрагивают лишь отдельные аспекты социально-политических, религиозных и этических представлений русского крестьянства второй половины XIX в.418 Задача же целостного системного описания мира представлений русского пореформенного крестьянства, структуры и динамики ценностей и норм, регулирующих его деятельность, еще далеко не решена.

И до реформы 1861 г. были крестьяне, не только овладевшие грамотой, но и получившие довольно высокое для своего времени образование419. Но только в пореформенный период объективные обстоятельства социально-экономического характера (усиление роли товарно-денежных отношений, расширение контактов деревни с правовыми органами, расслоение общины, усиление отходничества) и просветительская деятельность земства и народнически настроенной интеллигенции (рост сети школ в сельской местности, издание «книг для народа», создание «народных библиотек») постепенно разрушали патриархальную картину мира, вначале лишь частично деформируя ее, а в конце XIX – начале XX в. приводя у значительной части крестьянства к кризису традиционного мировоззрения и интенсивным поискам новых духовных опор.

Лубочная книга, которая в дореформенный период находила читателей в крестьянской среде, главным образом среди дворовых, с 1860-х гг. начинает все шире проникать в деревню. Она дополняет, а позднее и в значительной степени замещает фольклор, сохраняя, как было показано выше, тесные связи с ним.

Лубочные издания (как и вообще книги) читали те, кто уже был «выбит» из традиционного сельского образа жизни, кто через земскую школу либо проживание в городе соприкоснулся с иной культурой и почувствовал неабсолютность предписаний и запретов, внушаемых родителями и сельским окружением. В книге читатель искал ответы на волнующие вопросы для ориентации в сложном окружающем мире.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.