Глава 9. Советский Союз

Глава 9. Советский Союз

Статус империи

МНОГИЕ ИЗ ВЕЛИКИХ ГОСУДАРСТВ, о которых идет речь в этой книге, были бы горды носить имя империи. Советский Союз составляет исключение. Его правители воспринимали империю и империализм в свете ленинских определений -другими словами, как последнее прибежище капиталистического мира накануне социалистической революции. Союз Советских Социалистических Республик был злейшим врагом этого мира и лидером социалистического лагеря. Называть СССР империей, ставя знак равенства между ним и, например, царской Россией, считалось расхожей пропагандистской уловкой капиталистических противников в холодной войне.

Если определять империализм в терминах ленинского анализа истории современного капитализма, то это понятие действительно не может быть применено к Советскому Союзу. Однако в свете определения, данного в этой книге, Советский Союз определенно являлся империей. Он был крупнейшей страной мира, и под его властью находилось огромное количество народов самых различных вероисповеданий, национальностей, культур и находящихся на самых различных уровнях экономического развития. В эпоху своего наибольшего могущества – между 1945 и 1991 годами – он включал в себя все территории Российской империи за исключением Финляндии и большей части Польши, но помимо этого владел рядом территорий, которые никогда не удавалось завоевать русским царям, – Западной Украиной, большей частью Восточной Пруссии (Калининградская область) и Тувой. Еще более важно то, что под его непосредственным правлением находилась большая группа стран-сателлитов в Центральной и Восточной Европе, составлявшая, так сказать, внешнюю империю. В девятнадцатом веке лишь наиболее оптимистично настроенные панславянские прожектеры могли мечтать о Российской империи такого масштаба, но царской России никогда не удалось этого достичь, и лишь немногие царские государственные деятели верили, что она когда-нибудь сделает это. В дополнение к сказанному какое-то время Советский Союз был признанным лидером масштабнейшего мирового коммунистического движения, в любой момент способным получить активную поддержку от коммунистических партий всего мира. Подобное развитие событий могла вообразить только необузданная мрачная фантазия Достоевского, но уж никак не выкладки царских государственных деятелей.

Ни в самом Советском Союзе, ни в его государствах-сателлитах власть коммунистов никогда не основывалась даже на формальном согласии тех народов, которыми они правили. Единственные настоящие выборы советского времени (до прихода к власти Горбачева) состоялись зимой 1917-1918 годов, когда русский народ выбирал так называемое Учредительное собрание. На этих выборах большевики получили 25 процентов голосов. Другими словами, партия в это время имела солидную, но никак не подавляющую поддержку избирателей. Власть большевиков в Центральной России была установлена исключительно силовыми методами, и впоследствии этот регион использовался как база для завоевания бывших окраин царской империи. Среди основной массы преимущественно крестьянского (и в некоторых районах – кочевого) населения этих окраин у большевиков было немало сторонников, но еще больше противников, которые часто не имели никаких выраженных политических предпочтений, кроме твердого (и исторически хорошо оправданного) предубеждения против любой формы правления. Советская власть была установлена везде, где только Москва была в состоянии сделать это. Поскольку Европа не проявила интереса к Закавказью, в 1921 году независимая Грузия была поглощена Советской Россией при вопиющем нарушении прежних договоренностей Москвы и Тбилиси. Однако в Финляндии и балтийских государствах, где местные антикоммунисты пользовались поддержкой иностранных держав, Москве пришлось смириться с неудачей и признать независимость этих республик, Окажись вторжение 1920 года в Польшу успешным, советская республика, без сомнения, была бы установлена и там. Военное поражение заставило коммунистическую Москву ограничить свои притязания, по крайней мере до тех пор, пока в 1940-х годах не представились новые возможности. В 1940 году в результате пакта Молотова – Риббентропа балтийские республики, Бессарабия и Западная Украина стали советскими, причем местные плебисциты, поддерживающие эти перемены, были полностью фальсифицированы. Многие государства, изначально основанные на завоеваниях, со временем обретают согласие тех, кем они правят. Это согласие может быть восторженным, покорным или инертным, Похоже, что именно эта ситуация сложилась в Советском Союзе, хотя до референдума, проведенного Горбачевым в марте 1991 года, подданные Москвы не имели ни малейшего шанса выразить свое мнение по поводу членства в Союзе. В девяти республиках, участвовавших в голосовании, 76,4 процента электората (из 80 процентов явившихся на выборы) подтвердили свою поддержку той или иной формы союза. Впрочем, к тому времени было уже слишком поздно, и обстоятельства сложились так, что СССР распался на части.

Советский Союз имеет полное право называться империей прежде всего благодаря своему могуществу и важнейшей роли в международных отношениях двадцатого века. Он, без сомнения, был главным фактором в крушении амбиции нацистской Германии на господство в Европе, С 1945 по 1991 год он заслуженно считался одной из двух мировых сверхдержав. СССР не просто воплощал великую социалистическую идею, он также возглавлял в двадцатом веке противостояние либеральному капиталистическому мировому порядку, тем ценностям, которые тот отстаивал, и его главному оплоту – могучему англо-американскому военно-политическому блоку. Советский социализм открыто претендовал на звание совершенно новой цивилизации универсального масштаба и всемирного распространения. Он претендовал на то, что является провозвестником конца истории. Это была империя с действительно грандиозным влиянием и претензиями, Цель этой главы – сравнить Советский Союз с другими империями, рассмотренными в этой книге, и определить, до какой степени его разрушение вписывается в оолее широкую схему возвышения и упадка империй.

Однако при попытке обобщений в разговоре о Советском Союзе, как, впрочем, и когда речь заходит о других империях, требуется проявлять известную осторожность. Хотя по сравнению с большинством империй Советский Союз был весьма недолговечен и на этом коротком отрезке времени управлялся сходными институтами и согласно сходным принципам практически на всей своей территории, существовали важные отличия в его политике как по отношению к различным республикам, так и в зависимости от времени и обстоятельств.

Из пятнадцати союзных республик, существовавших в 1985 году, Российская республика в некоторых отношениях была самым странным образованием. Равная по численности населения всем остальным республикам вместе взятым и превосходя их по размерам территории, Россия представляла потенциальную угрозу как для всех республик, так и для всесоюзного имперского правительства. По этой причине в Российской республике не было отдельной коммунистической партии и соответственно ее руководителей вплоть до последних месяцев существования Советского Союза. Возникновение в этот период автономного российского центра власти во главе с Борисом Ельциным оказалось одной из важнейших причин гибели СССР.

Хотя правящие институты всех союзных республик были устроены по единому шаблону, различные культурные, экономические и исторические особенности этих республик неизбежно так или иначе определяли политические методы их управления. Нельзя также не учитывать личности местных лидеров и симпатии или антипатии Москвы по отношению к местным партиям. Например, политика в Средней Азии во многом определялась сильным воздействием традиционной клановой и племенной лояльности, а также характером региональной экономики, где доминировало производство хлопка, В брежневскую эпоху среднеазиатские лидеры достигли значительного уровня автономии de facto при помощи создания прочной, часто коррумпированной сети местного патронажа, контроля над поступающей в Москву информацией, а также благодаря подкупу ключевых фигур в центральной администрации и в семье самого Брежнева,

Даже внутри одного балтийского региона, если взять другой пример, политика и политическая экономика Литвы существенно отличались от политики и экономики Латвии и Эстонии. Католическая церковь в гораздо большей степени была подспорьем для литовского национализма, чем протестантские церкви двух соседних республик. Даже в 1950 году в Литве, по контрасту с Эстонией и Латвией, имелось избыточное сельское население, поэтому последующая индустриализация, проводимая в советскую эпоху, не повлекла за собой массовую русскую миграцию, В течение трех послевоенных десятилетий литовской политикой руководил один человек – лидер местной компартии Антанас Снечкус, у которого были очень сильные покровители в Москве. Однако со временем Снечкус оказался в роли защитника литовских культурных и экономических интересов от давления из центра. Тогда как лидеры Эстонии и Латвии пытавшиеся делать то же самое, были замещены марионетками, которые, будучи прибалтами по происхождению, тем не менее межвоенный период провели не в независимой Эстонии или Латвии, а в России.

Снечкус Антанас Юозович (1903-1974) – видный литовский политический деятель. Первый секретарь литовской коммунистической партии с 1940 по 1974 год, С 1941 года – кандидат в члены ЦК КПСС, с 1952 года член ЦК КПСС.

На протяжении всей советской истории главные функции сохранения территориального единства Советского Союза и монополии на власть коммунистической партии были сосредоточены в Москве. В работе «Что делать?», опубликованной в 1902 году, Ленин очертил те основные принципы, согласно которым осуществлялось партийное руководство Советским Союзом вплоть до самого его разрушения. Благодаря твердой приверженности марксистской теории партия проникла в секреты исторического развития и поняла ту огромную роль, которую рабочий класс должен был сыграть в строительстве коммунизма. Партии, следовательно, необходимо было возглавить рабочий класс, находившийся в авангарде всех эксплуатируемых и угнетенных. Другим непререкаемым принципом советской политики был централизованный и авторитарный контроль над всей Коммунистической партией со стороны верховного союзного руководства в Москве, Еще в 1919 году, когда нерусские республики были в теории суверенными и независимыми государствами, Восьмой съезд советской Коммунистической партии провозгласил; «Центральные Комитеты украинских, латвийских, литовских коммунистов… полностью подчиняются Центральному Комитету общероссийской Коммунистической партии, [чьи решения] безусловно обязательны для исполнения всеми частями партии, независимо от их национального состава»- Целью правления партии было, во-первых, построение социализма (частично определяемого как общество, в котором нет частной собственности) и в финале – коммунистической утопии, которая должна была означать конец истории.

Хотя построение коммунизма и руководящая роль партии были абсолютными принципами советской политики, в жизни федеральная структура Советского государства и его институтов была менее неприкосновенной. Это были тактические схемы; разработанные большевиками еще в первые годы своего правления, которые должны были сделать правление Коммунистической партии эффективным и приемлемым для многонационального общества, а также показать всему миру, что Советский Союз является добровольной федерацией равных народов, а не какой-то новой версией Российской империи. Тем не менее именно федеральной структуре государства суждено было сыграть при Горбачеве главную роль в распаде Советского Союза. Согласно советской конституции, СССР был добровольной федерацией союзных республик, сохранявших право на самоопределение и отделение. Внутри некоторых из этих союзных республик существовали так называемые автономные республики и области, которые как в теории, так и в советской практике обладали меньшей властью, чем сами союзные республики. Однако все эти образования были привязаны к конкретным народам и определялись как их территориальная родина. Исполнительные, законодательные и юридические институты союзных республик были одни и те же во всем Советском Союзе, причем для всех республиканских институтов обязательным было подчинение имперским (всесоюзным) центральным государственным институтам в Москве и главным образом – партийной иерархии от скромных сельских парторганизаций до Политбюро.

Однако внутри этой устоявшейся структуры институтов и идеологического, и политического управления на протяжении десятилетий в политике партии происходили существенные изменения, в том числе (и не в последнюю очередь) в отношении Москвы к национальному вопросу. В первые годы советской власти национальная политика определялась в основном «жестами раскаяния» за предыдущее русское господство и пренебрежение малыми народами. Русский национализм, объявленный идеологией царизма и белой контрреволюции, был назван главным врагом. Поощрялось развитие нерусских языков, культур и чувства национальной идентичности. Большие усилия предпринимались по набору нерусских кадров и внедрению их, где только возможно, в высшие эшелоны республиканских властей. На Украине, например, к 1930 году почти все партийное и государственное руководство состояло из украинцев, почти все украинцы (а также многие русские и евреи) обучались в школах на украинском языке, на котором печаталось и 88 процентов фабричных газет, Это было полной противоположностью царской политике, и в 1930 году украинское население имело гораздо более сильное чувство национальной идентичности, чем в 1917 году.

Но уже с 1930-х годов, по мере укрепления власти Сталина, который рассматривал растущее самосознание нерусских народов как угрозу власти Москвы, началось стремительное движение вспять. В это же время основным приоритетом стало форсированное экономическое развитие, нацеленное на создание социалистического, современного и урбанистического общества. Теперь позиция властей по отношению к некоторым аспектам русского национализма стала менее враждебной, что, без сомнения, не могло не устраивать огромное число русских рабочих и крестьян, которых сталинская образовательная и экономическая политика выдвигала на руководящие позиции. Подчеркивание русского патриотизма и связывание его с лояльностью советской системе было важно для достижения сталинского замысла, состоявшего в создании объединенного, монолитного и изолированного общества, способного выжить во все более опасной международной обстановке 1930-х годов. Русские* составлявшие в то время больше половины населения страны, были политическим, территориальным и демографическим ядром Советского Союза, и неудивительно, что тематика русского патриотизма во время Второй мировой воины начала усиленно выводиться на первый план, хотя советская символика и атрибутика все-таки занимали ведущее место в официальной пропаганде и акцентировались все больше и больше по мере приближения победы над Германией. Тем не менее к моменту смерти Сталина в 1953 году утвердился статус русского народа как лидера, основной нации и щедрого покровителя всех народов СССР.

В послесталинскую эпоху положение в целом оставалось таким же, хотя пропагандистские методы стали, безусловно, несколько более мягкими и ненавязчивыми. При Хрущеве и Брежневе представители коренных национальностей снова начали занимать руководящие посты в своих республиках. Экономика, однако, за исключением короткого промежутка времени при Хрущеве продолжала управляться в централизованной, фактически сталинской манере, хотя и без применения того массового террора, который был неотъемлемой частью сталинского правления. Более того, образовательная реформа 1958-1959 годов обязала не только институты, но и средние школы во многих республиках вести преподавание на русском языке. К 1975 году только 30 процентов всех книг и 19 процентов учебников для высшей школы, опубликованных на Украине, были написаны на украинском языке. Именно Украина в десятилетия, последовавшие за смертью Сталина, стала играть особую роль в качестве второй по старшинству союзной республики. Во многом из-за того, что Хрущев и Брежнев долгое время работали на Украине и имели там огромные связи, украинцы прекрасно чувствовали себя в Центральном комитете партии, в правительстве, а также в Вооруженных силах. Но при этом выступления украинских диссидентов националистического толка подавлялись с особой жестокостью, а в 1970 году даже было смещено руководство украинской коммунистической партии за излишний, как посчитали в Москве, энтузиазм в отстаивании украинской культуры и национальной идентичности. Русско-украинское единство и лояльность единому советскому отечеству так или иначе были краеугольным камнем существования СССР, особенно в те времена, когда уровень рождаемости в мусульманских республиках был в четыре раза выше, чем в России, и «пожелтение» Советского Союза стало сильно беспокоить советскую элиту.

Царское наследство

ЕСЛИ СРАВНИВАТЬ СОВЕТСКИЙ СОЮЗ с какой-то другой великой империей, то в первую очередь напрашивается его сравнение с царской Россией, территориальным наследником которой он, в сущности, и являлся. Первоначально большевики рассматривали захват власти в России как первый шаг в неизбежной мировой социалистической революции. Ленин прекрасно понимал, что относительная экономическая отсталость России по сравнению с другими великими державами существенно ослабит сопротивление сторонников капитализма. Другими словами, Россия была слабейшим звеном в капиталистической цепи и, следовательно, оптимальным местом для начала всемирной социалистической революции. Он рассчитывал, что вдохновляющий пример России в сочетании с послевоенным хаосом и разрухой очень скоро приведет к революциям в ведущих капиталистических странах. Германская и австрийская революции в ноябре 1918 года, казалось, подтверждали его предсказания.

Первоначально ни Ленин, ни его сторонники не верили, что социализм сможет удержаться в изоляции среди капиталистических держав. Эти державы наверняка постараются задушить в зародыше угрозу социализма, пока она еще слишком слаба, чтобы сопротивляться. Большинство первых большевиков не были этническими русскими и в любом случае по своей идеологии являлись «интернационалистами». Германия была геополитическим центром Европы, ключом к господству на континенте, К тому же в то время она обладала сильнейшей социалистической партией в Европе. Многие лидеры большевиков были готовы принять, по крайней мере в принципе, что в случае успешной революции в Германии именно последняя станет центром мирового социализма и по мере сил поможет отсталой России,

В действительности успех социалистической революции в Германии с большой вероятностью мог оказаться полным разочарованием для российских большевиков. Социалистические или нет, правительства в Германии и России преследовали бы совершенно различные интересы и цели, причем в некоторых случаях позиции сторон были бы остро конфликтными. Со временем оба социалистических режима усвоили бы различные политические и культурные традиции управляемых ими народов – ведь уже до 1914 года между русской и немецкой социал-демократическими партиями существовали серьезные разногласия. Кроме того, марксистские интеллектуалы, не говоря уже о революционных марксистах, никогда не отличались особой любовью к компромиссам или желанием смягчить идеологические расхождения при помощи прагматичного, скромного и доброжелательного подхода. Наоборот, обычно это были сильные личности, готовые любыми возможными способами отстаивать свои убеждения. Расхождения между прежними мировыми религиями, основанными, как и марксизм, на традициях иудейского монотеизма, обычно возникали вокруг наиболее спорных мест доктрины. Эти расхождения, как правило, приводили к территориальным размежеваниям, поскольку различные направления поддерживались соперничающими политическими фракциями со своими собственными региональными базами власти. Со временем соперничающие доктрины и политические режимы усваивали аспекты местных политических и культурных традиций. Именно этому было суждено случиться с мировым коммунистическим движением после Второй мировой войны, когда коммунистические режимы возникли в Пекине и Белграде – вне досягаемости советской военной мощи. Есть все основания полагать, что похожий процесс имел бы место десятилетиями раньше, если бы после 1918 года самостоятельные центры власти возникли бы в Москве и в Берлине,

Но германская революция потерпела поражение, и социалистическая Россия осталась в одиночестве, К 1924 году стало ясно, что в ближайшем будущем в Европе не будет больше социалистических революций. Логическим ответом стала сталинская теория «построения социализма в одной отдельно взятой стране». В принципе это ни в коем случае не было отказом от мировой революции. Это было просто реалистическим признанием того факта, что мировая революция пока невозможна. Первичной задачей была провозглашена оборона Советской России как базы будущей мировой революции, а также развитие ее огромных потенциальных человеческих и природных ресурсов. Однако если рассматривать защиту и развитие Советского государства в опасной международной обстановке как главную насущную задачу, неизбежно придется принять многие традиционные приемы внешней политики и геополитические перспективы царизма. Так, Сталин в 1921 году, оправдывая агрессивную и аннексионистскую политику в Кавказском регионе, утверждал, что «Кавказ необходим для революции, поскольку является источником сырья и продовольствия. А благодаря его геополитическому положению на стыке Европы и Азии, между Европой и Турцией, его экономические и стратегические сообщения приобретают первостепенную важность»,

Впоследствии в качестве единоличного диктатора Сталин в своей внешней политике руководствовался многими традиционными для царской России взглядами на территориальную экспансию, геополитические проблемы и силовые методы решения политических споров, Его главный помощник и министр иностранных дел Молотов позже утверждал, что «Сталин, как никто другой, понимал историческое предназначение и судьбоносную миссию русского народа – предназначение, о котором писал Достоевский: "…стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только стать братом всех людей, всечеловеком… ко всемирному, ко всечеловечески-братскому единению сердце русское, может быть,, изо всех народов наиболее предназначено". Он верил, что когда-нибудь мировая коммунистическая система победит – и он делал все, что возможно, для достижения этой цели, – и тогда главным мировым языком, языком международного общения, станет язык Пушкина и Ленина», Молотов также добавлял, что «моей задачей как министра иностранных дел было расширение границ нашей родины». Так, с прямотой, которая повергла бы в ужас даже министров Николая II, были провозглашены традиционные имперские принципы, связывающие воедино территориальную экспансию и грубую силу.

Достоевский Ф,М. Из речи на открытии в Москве памятника А.С. Пушкину (1881).

Режим, в таких выражениях определявший свою миссию, неизбежно оказался весьма привлекательным для многих русских националистов. Когда к 1920-1921 годам стало ясно, что большевики намерены объединить под своей властью максимально возможное количество прежних царских территорий, это было с одобрением встречено даже в некоторых кругах белой эмиграции. Многим русским националистам импонировала и новая роль России в качестве лидера огромного мирового движения. Падчерица Европы, еще в 1914 году глубоко презираемая за границей как самая отсталая и варварская из великих держав, она стала лидером и воплощением прогресса. В 1921 году делегат Десятого съезда Коммунистической партии заявлял, что «трансформация России из европейской колонии в центр мирового движения наполняет сердца всех тех, кто был связан с революцией, гордостью и особым чувством русского патриотизма». Сталинская теория построения социализма в одной стране была оптимистическим предположением, что социалистическая модернизация может быть успешной в изолированной России, что эта модернизация пойдет по другому пути, отличному от пути капиталистического Запада, и что она сделает Россию более богатым и сильным государством. Быть современными, сильными и уважаемыми в мире, при этом не становясь простым подобием Запада, – об этом мечтали поколения националистов не только в России, но и повсеместно вне Западной Европы и Соединенных Штатов.

Однако революция не могла отменить географию. Россия все еще находилась между Германией и Японией. Еще в 1909 году царский военный министр Владимир Сухомлинов говорил французским союзникам, что любая крупная угроза с востока сильно уменьшит способность России контролировать германскую экспансию в Европе, К 1930-м годам Япония стала представлять собой еще более значительную угрозу, чем до 1914 года. Ее экономическая и военная мощь существенно возросла. В дополнение к 1930-м годам она правила в Маньчжурии и доминировала в Северном Китае. До 1914 года Япония была младшим союзником Великобритании, от чьей финансовой мощи она до некоторой степени зависела, Россия, будучи союзником Британии, имела мало оснований опасаться японской агрессии. Но в 1930-х годах Советская Россия уже отнюдь не была союзником Британии- Более того, и Япония уже никак не зависела от Британии, чья относительная международная мощь ослабла. Экономическая депрессия 1930-х годов сделала японскую политику более радикальной и усилила ее экспансионистские аппетиты в Азии. Малозаселенный российский Дальний Восток на короткое время после революции был оккупирован Японией, В 1930-х годах он снова оказался под угрозой со стороны японских армий, дислоцированных неподалеку – по другую сторону протяженной корейской и маньчжурской границы. Эта угроза стала наиболее опасной в 1938-1939 годах, как раз когда политический кризис в Европе достиг своей высшей точки. Бесконечные пограничные «инциденты» и два крупных сражения произошли между советскими и японскими войсками. Гитлер надеялся, что японские силы начнут наступление на север, на Сибирь, в то время как немецкие армии пойдут на восток, на Москву. Случись подобное, возникла бы серьезнейшая угроза самому существованию Советского Союза. Но озабоченные прежде всего нефтью, японцы предпочли наступление на юге против европейских колоний в Юго-Восточной Азии, втянув при этом в войну Соединенные Штаты и существенно ослабив шансы Германии на победу.

Сухомлинов Владимир Александрович (1848-1926) – военачальник, генерал от кавалерии (1906). В 1908-1909 годах – начальник Генштаба, ъ 1909-1915 годах- военный министр, в 1916 году арестован по обвинению в злоупотреблениях и измене, в 1917 году приговорен к пожизненному заключению. В 1918 году освобожден по старости; эмигрировал.

Однако при всей серьезности японской угрозы для Советского Союза германская всегда была значительно выше. Немцев было больше, чем японцев, германская экономика была более развита, и Германия могла найти для борьбы с СССР много потенциальных союзников среди малых государств Восточной и Центральной Европы. К тому же центры советской мощи – Московская и Ленинградская области, а также Украина – находились гораздо ближе к Германии, чем к Японии, и поэтому были более уязвимы именно с запада. Фактически даже новый Уральско-Западносибирский индустриальный район, развившийся в 1930-х годах, географически был ближе к Берлину, чем к Токио.

Мощь Германии, эта страшная угроза России перед 1914 годом, еще больше возросла в 1930-х годах. Версальский договор создал вакуум власти среди малых государств Восточной и Центральной Европы, не способных защитить себя и в большинстве своем антикоммунистических. Британцы и французы не хотели и не могли остановить Гитлера, когда он заполнил этот вакуум в 1930-х годах. До 1914 года было не ясно, являются ли экспансионистские амбиции Германии в основном материковыми, представляющими угрозу для России, или они основаны на коммерческом и морском соперничестве с Британией. В 1930-х годах труды Гитлера и нацистская идеология не оставили никаких сомнений на этот счет. Германский лидер всегда был рад заключить сделку с Британской империей, которую он считал оплотом арийского господства на земном шаре. «Еврейско- большевистский» режим был главным врагом Гитлера, a Lebensraum на востоке -базисом его видения будущей неприступной мощи Германии. Советское руководство с первых дней существования Советского государства больше всего опасалось коалиции капиталистических держав, одержимых желанием покончить с родиной социализма. Учитывая приверженность Москвы идеям интернациональной революции и ее восприятие международной политики исключительно в свете конфронтации между капитализмом и социализмом, когда любая неудача одной стороны автоматически приносит выгоду другой, страх перед возможным капиталистическим вторжением был вполне оправдан. И в этом контексте Мюнхенское соглашение вполне могло выглядеть как согласие Англии и Франции на германскую экспансию на восток.

Оказавшись лицом к лицу с германской угрозой, Сталин в принципе имел те же возможности, что и Николай П. Он мог пытаться сдерживать эту угрозу и искать защиту от нее в союзе с французами и британцами. Существовал и альтернативный вариант: попытаться отвлечь внимание немцев на запад, чтобы во взаимной борьбе Германия, Франция и Британия истощили силы друг друга, пока Россия могла бы усиливаться за счет развития своих огромных ресурсов. Не придя к соглашению с западноевропейскими союзниками в 1939 году, Сталин предпочел второй путь: другими словами, он сделал выбор, прямо противоположный выбору Николая II.

Можно вполне убедительно доказывать, что российские лидеры совершили стратегическую ошибку и в 1914-м, и в 1939 годах. Царская политика не удержала Германию, и в 1917 году Россия рухнула под тяжестью неурядиц военного времени. Результатом этого распада стали Гражданская война, голод и сталинская диктатура. Миллионы людей погибли. Результатом Первой мировой войны стали также крайне нестабильное положение в Европе, приход к власти Гитлера и серьезнейшая проблема обеспечения безопасности, вставшая перед Москвой в 1930-х годах. В 1939 году британские, французские и большинство немецких генералов полагали, что на Западном фронте возникнет патовая ситуация- Сталин поставил на такую ситуацию и проиграл. Немцы нанесли поражение Франции за шесть недель, после чего оказались в состоянии мобилизовать силы всего континента для войны с Россией. Это было повторением наполеоновской угрозы 1811-1812 годов – то есть тем наиболее неблагоприятным вариантом развития событий, которого царские государственные деятели пытались избежать в 1914 году. Как Александру I в 1812 году, Сталину в 1941 году противостояла практически вся континентальная Европа, и он в конце концов смог победить в этом противостоянии, хотя ему и пришлось расплатиться за эту победу жизнями многих миллионов советских людей. Оглядываясь на внешнюю политику царских и советских лидеров между 1906 и 1941 годами, можно, конечно, утверждать, что были допущены прискорбные ошибки. Но нельзя также не принимать во внимание и невероятную сложность проблем, стоявших в те годы перед российскими правителями, и те трагически завышенные ставки, по которым им приходилось вести игру.

Победа России над Германией и Японией существенно трансформировала международные отношения. С 1890-х годов по 1945 год в российской внешней политике преобладала, в сущности, одна центральная линия. Основным стратегическим вопросом была германская (и в меньшей степени японская) военная угроза. Победа в 1945 году раз и навсегда сняла эту проблему с повестки дня на весь оставшийся период существования СССР. Хотя в сознании советских лидеров Соединенные Штаты более чем заполнили эту пустоту, в реальности военная безопасность России никогда больше не внушала таких опасений, как в 1930-х годах и до 1914 года. Американское руководство было менее агрессивным и более рациональным, чем Вильгельм IF, не говоря уже о Гитлере. Наличие ядерного оружия сделало воину значительно более рискованным предприятием, вероятность победы в котором неудержимо стремилась к нулю.

Вильгельм II Гогенцоллерн (1859-1941) – германский император и прусский король в 1888-1918 годах, внук Вильгельма I. Свергнут Ноябрьской революцией 1918 года,

Однако необходимо.признать, что в более фундаментальном плане проблема сохранения российской империи после 1945 года нисколько не уменьшилась. Россия по-прежнему находилась в противостоянии с более богатыми и – по крайней мере в экономическом смысле – более сильными соперниками. Причем во многом потому, что наличие ядерного оружия делало неконтролируемое применение военной силы крайне опасным, на передний край этого противостояния в силовой политике вышла экономика. В 1981 году, например, Брежнев утверждал: «Как известно, определяющим участком соревнования с капитализмом является экономика и экономическая политика»8. Кроме того5 советский режим не только унаследовал от царской славянофильской интеллигенции неприкрытые антизападные настроения, но и превратил их в догму. Советский коммунизм прямо противопоставлял себя западному капитализму. Советская идеология обещала, что коммунизм восторжествует над капитализмом, и недвусмысленно связывала легитимность своего режима с этим обещанием. Сразу после революции Ленин и его товарищи ожидали этого триумфа в ближайшем будущем. Даже в самое трудное время, в 1920-х годах, это рассматривалось как дело, достижимое при жизни одного поколения, При Сталине огромные жертвы были принесены не только ради строительства социализма, но и для того, чтобы преодолеть традиционную русскую отсталость и опередить западных врагов. В Программе Коммунистической партии 1961 года Хрущев однозначно пообещал, что уже при жизни старшего поколения советских людей Советский Союз перегонит Запад и построит коммунизм – общество, основанное на материальном благосостоянии и изобилии. Таким образом, даже если баланс между военными, экономическими и идеологическими факторами мощи и претерпел с дореволюционного времени некоторые изменения, безопасность и выживание российской империи по-прежнему оставались в непосредственной зависимости от конкуренции с Западом.

Глубинная динамика современной российской истории от семнадцатого века до эпохи Горбачева может быть в целом охарактеризована как три огромных цикла модернизации, каждый из которых был инициирован сверху руководством страны и имел целью открыть перед Россией возможности для конку-ренции с великими державами Запада.

К первому большому циклу можно с некоторыми допущениями применить лозунг «догнать и перегнать Людовика XIV», хотя первоначально этот цикл модернизации предназначался для того, чтобы сравняться в военной мощи и административной эффективности со шведами, а никак не с далекими Бурбонами, которых в 1700 году еще практически не было на российском горизонте. Главной задачей царизма в этом цикле модернизации было стремление стать великой европейской державой в эпоху абсолютизма, и триумфальная победа над Наполеоном показала всему миру, что эта цель была достигнута. Одним из результатов побед 1812-1814 годов стал консервативный режим Николая I: военная победа легитимизирует общественные институты и традиции. Она лишает социальные элиты и политических лидеров стимула приносить в жертву свои личные интересы и материальное положение ради будущих реформ. Так, российская дворянская элита и царский режим, сохранившие и укрепившие свою международную безопасность и престиж, не имели стимулов ввязываться в дестабилизирующие радикальные перемены. Но пока российские элиты почивали на лаврах, международная расстановка сил менялась не в пользу России вследствие неравномерного распространения индустриальной революции по Европе с запада на восток. Поражение в Крымской войне заставило российских правителей взглянуть правде в глаза, пробудило в высших классах реформистские настроения и позволило молодому поколению бюрократов-реформаторов, разочарованных в режиме Николая I, взять власть в свои руки. Это привело при Александре II к началу второго цикла модернизации сверху. Россия попыталась догнать Запад в эпоху индустриальной революции.

Бурбоны – королевская династия, занимавшая престол во Фракции в 1589-1792 и 1814-1830 годах, в Испании в 1700-1808, 1814-1868, 1874-1931 годах, в Королевстве обеих Сицилии (или Неаполитанском) в 1735-1805, 1814-1860 годах, в герцогстве Парма и Пьяченца в 1748-1802, 1847-1859 годах и периодически в некоторых других итальянских государствах.

Эта эпоха началась в 1850-х годах и закончилась в 1970-х. Победа Сталина над Германией в 1945 году в такой же мере символизировала успех этого цикла, как и победа Александра I над Наполеоном – успех первого цикла. Консервативный и все более геронтократический режим Брежнева имел много общего с режимом Николая I, в основе чего лежало сходное ощущение своего могущества и безопасности своего международного статуса. Полки шли парадным строем, ордена и медали сыпались на грудь правителей, а воспоминания о военных триумфах звучали в устах стареющего руководства, как заклинания,- все это очень похоже на то, как обстояло дело при Николае I. В последние два десятилетия некоторые западные историки пытались частично реабилитировать режим Николая I, особо подчеркивая те трудные условия, в которых ему приходилось править, и те часто разумные меры, которые он принимал, чтобы заложить основы для будущей российской модернизации. Было бы интересно посмотреть, смогут ли будущие историки хотя бы частично реабилитировать руководителей брежневской эпохи, показав, к примеру, что хотя бы кто-то из них представлял себе реальные опасности для существования советского режима лучше, чем их последователи. Так же как и при Николае I, молодое поколение правящей бюрократии при Брежневе с разочарованием следило за своими боссами-геронтократами, поскольку лучше понимало, что перемены в международной экономике необратимо сдвигают баланс сил не в пользу России, Время этих деятелей пришло при Горбачеве, когда был начат третий цикл модернизации, призванный доказать, что Советский Союз по-прежнему остается великой державой даже в эпоху микрочипов и компьютеров.

Многие параллели между проблемами царской и советской империй сразу бросаются в глаза. Чаще прочих упоминается сходство деспотических методов правления Сталина и Петра I, которые они использовали для мобилизации людей и ресурсов ради экономической модернизации и усиления военной мощи. Верное в некоторых отношениях, это сравнение, однако, игнорирует тот факт, что правление Петра способствовало открытости России для западных идей и иммигрантов, в то время как логика сталинской политики требовала создания автократического, монолитного общества, пронизанного ксенофобией и максимально закрытого для любого внешнего влияния. Ни в коем случае не было случайностью, что главными жертвами сталинского послевоенного террора стали старая интеллигенция с ее досоветской культурой и ассоциациями, предположительно космополитствующие евреи, элиты вновь аннексированных районов Прибалтики и Галиции и даже несчастные бывшие советские военнопленные, которым удалось хоть одним глазком посмотреть на «гитлеровский рай».

Более естественной выглядит параллель между эпохами Александра II и Михаила Горбачева – инициаторов соответственно второго и третьего циклов российской модернизации. Сходство этих эпох до известных пределов определяется похожей международной идеологической и экономической обстановкой, в которой приходилось действовать этим лидерам. В 1850-х и 1860-х годах основным европейским мировоззрением как в политике, так и в экономике был либерализм. В 1980-х годах неолиберализм Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер снова задавал тон, В обеих эпохах либеральные принципы ассоциировались с благосостоянием, прогрессом и силой.

Не случайно Александр II и Горбачев считались – по русским стандартам – либеральными модернизаторами. Главными элементами их реформ было стремление уважать правовые нормы, несравненно большая свобода слова и освобождение народного экономического потенциала от оков крепостничества и командной экономики. И Александр II, и Горбачев вскоре столкнулись с некоторыми проблемами, характерными для либеральных модернизаторов в условиях Российской и советской империй. Было гораздо проще разрешить критическим голосам подрывать законные интеллектуальные основы консервативного общества, чем заставить эти голоса замолчать, когда они, по мнению режима, заходили слишком далеко. Не прошло и десяти лет после смерти Николая 1, а немногочисленные, но влиятельные группы российской интеллигенции уже открыто призывали не только к свержению монархии, но и к отказу от частной собственности и отмене института брака. В свою очередь, вскоре после начала реформ Горбачев столкнулся с требованиями покончить с коммунизмом и уничтожить Советский Союз, И Александр II, и Горбачев испытывали потребность частичной интродукции капиталистических принципов, но ни один из них не чувствовал большого интереса или симпатии к либеральным экономическим ценностям, и оба опасались их отрицательного влияния на политическую стабильность: в результате оба лидера наложили суровые ограничения на развитие свободного рынка земли и труда. Политическая стабильность и до 1860-х, и в 1980-х годах частично зависела от способности авторитарного режима создать атмосферу страха, инерционности и общественного равнодушия к политике. Реформы сверху подрывали это положение и угрожали самому режиму прежде всего в нерусских западных пограничных землях, где правление государства было менее легитимным, чем в московском центре. Так, реформы Александра II сейчас же привели к восстанию в Польше. Неформальная советская империя в Восточной и Центральной Европе была гораздо больше, чем во времена царизма. Кроме того, к 1980-м годам нерусские народы Советского Союза были более грамотными и урбанизированными, чем в 1860-х годах, и, следовательно, более расположенными к национализму. Восстания, произошедшие в Восточной и Центральной Европе и в нерусских республиках Советского Союза после начала реформ Горбачева, сыграли критическую роль в распаде советской империи.

Если не зацикливаться на деталях и резких поворотах в русской и советской истории, можно проследить определенную последовательность в отношении государства к социальным элитам. Американский историк Эдвард Кинан, например, совершенно прав, когда проводит параллели между Московским государством шестнадцатого века и сталинским СССР. Оба режима пытались создать пронизанное ксенофобией, закрытое и монолитное общество, основанное на идеологической устойчивости, и беззастенчиво практиковали деспотические методы правления и жестокий террор в отношении своих социальных элит. Медленно при царизме и гораздо быстрее в советскую эпоху элитам удалось взять реванш, Царское дворянство к концу девятнадцатого века уже могло совершенно не беспокоиться о сохранности своей собственности и обладало практически полной личной безопасностью. Советская элита после смерти Сталина быстро забыла об ужасах террора и при Брежневе спокойно пользовалась всеми благами и преимуществами пребывания у власти. Модернизация и конкуренция с Западом в различной степени требовали открытости России для западных идей. Российская и советская элиты, таким образом, усваивали некоторые западные ценности и образ мыслей, Они также получали возможность для сравнений с Западом и из этих сравнений делали естественный вывод, что западные элиты были гораздо богаче и имели значительно больше возможностей, прав и свобод. Неудивительно, что обе российские элиты начинали испытывать законное чувство зависти. Большая часть политической истории России вертится вокруг усилий совместить западные либеральные принципы с самодержавными традициями управления. Возникшие при этом существенные затруднения сыграли важнейшую роль в крахе царской России. Каждому, кто знаком с проблемами поздней предреволюционной русской истории, становится ясно, что попытки Горбачева в короткий срок привить советской политике полностью чуждые ей западные принципы законности и демократии привели к краху советской системы управления и распаду Советского Союза. Горбачев и советская элита в каком-то смысле пали жертвой собственного высокомерного отношения к русской истории. Советский режим провозгласил себя провозвестником новой эпохи и всячески отрицал свою преемственность царскому прошлому, в описаниях которого при советской власти допускались чудовищные искажения. Если бы советское руководство лучше понимало наследственный характер проблем имперского правления в России, элита 1980-х годов могла бы предугадать многие из тех опасностей, с которыми ей пришлось столкнуться в годы перестройки,

Кинан Эдвард Л. – современный американский историк, профессор Гарвардского университета.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

СОЮЗ РАЗДОРА

Из книги автора

СОЮЗ РАЗДОРА «Но» — какая польза в нем В жизни иль в стихотворенье?.. Осторожность и сомненье, Неуверенность во всем. С трезвой горечью, с улыбкой Ясно каждому одно: Нет дыхания без «но» На планете нашей


Г.Н. Зайцев — Советский Союз развалили не диссиденты

Из книги автора

Г.Н. Зайцев — Советский Союз развалили не диссиденты «Экономические стратегии», № 05-06-2008, стр. 116–120 В системе безопасности любого государства силовые структуры являются в определенном смысле несущей конструкцией. Геннадий Николаевич Зайцев, человек, стоявший у истоков


Глава четвертая Союз благоденствия и литература

Из книги автора

Глава четвертая Союз благоденствия и литература В начале XX в., когда в печати стали появляться стихотворения членов тайных обществ, осужденных Верховным уголовным судом по делу 14 декабря 1825 г., сложился научный миф о декабристской литературе. Одним из его творцов стал


1.1.3 Эпосоведение в советский период

Из книги автора

1.1.3 Эпосоведение в советский период В первой половине XX в. сбор эпических материалов и анализ сведений о сказителях активно продолжался. С целью записи былин в 1926–1928 гг. была проведена крупномасштабная экспедиция «по следам П. Н. Рыбникова и А. Ф. Гильфердинга». Из


Советский монтаж и модернизм

Из книги автора

Советский монтаж и модернизм Этот генезис монтажа 1920-х недостаточно замечен и изучен потому, что авторы 1920-х позиционировали себя как творцы совершенно новой культуры, которая резко отличалась от дореволюционной. Однако связь между раннесоветской эстетикой монтажа и


Советский экстрим

Из книги автора

Советский экстрим Многие из авторитетных людей в сегодняшнем фанатизме в первый раз пришли на футбол в 1980-е. Времена были особые. Последние годы доживал футбольный чемпионат СССР, в котором кроме российских участвовали команды Украины, Прибалтики, Грузии, Средней Азии,


Советский мир и преисподняя

Из книги автора

Советский мир и преисподняя В мире Сережи, откуда ни возьмись, возникает таинственный дядя. Для Сережи дядя – спасительный поворот сюжета, он просто обязан был соткаться из воздуха, как Коровьев.Низкорослый толстый человек в сером костюме и желтых ботинках запросто