1.1.3 Эпосоведение в советский период

1.1.3 Эпосоведение в советский период

В первой половине XX в. сбор эпических материалов и анализ сведений о сказителях активно продолжался. С целью записи былин в 1926–1928 гг. была проведена крупномасштабная экспедиция «по следам П. Н. Рыбникова и А. Ф. Гильфердинга». Из числа исследователей-практиков советской эпохи наибольшую известность получили А. М. Астахова,[192] Б.М. и Ю. М. Соколовы,[193] В. И. Чичеров, Г. Н. Парилова,[194] А. Д. Соймонов, В. Г. Базанов,[195] А. М. Линевский.[196] Благодаря повторным записям появилась возможность узнать о тех изменениях, которые были внесены в эпос за прошедшее время, о роли, которую играл сказитель в создании и бытовании эпических произведений. Это дало возможность отделить социальную практику, отраженную в эпосе, от повседневной социальной практики самих сказителей. Были произведены попытки осмысления истории былинного творчества и поиска путей распространения былин.[197]

В отношении советского периода существует большое количество историографических работ, из числа которых отдельно стоит упомянуть труды А. М. Астаховой[198] и Б. Н. Путилова.[199] Однако по вполне понятным причинам, эти работы умалчивают о некоторых событиях, связанных с изучением эпоса в СССР. Без учета этих событий трудно отказаться от некоторых навязанных науке заблуждений, до сих пор существующих по инерции. Одним из таких заблуждений является пренебрежение социологическими методиками при историческом изучении эпических материалов. Это досадное недоразумение можно отнести только на счет идеологического давления.

Как и в дореволюционную эпоху, идеологический фактор продолжал играть значительную роль в изучении эпических материалов. Он влиял на эпос как напрямую, в тех случаях, когда сказителей провоцировали на создание так называемых «новин»,[200] так и опосредованно — путем шельмования фольклористов. Игнорировать его влияние невозможно, поскольку иначе трудно объяснить отказ исследователей от развития целого ряда перспективных направлений в изучении эпоса.

На рубеже 20–30-х гг. были арестованы десятки ученых по так называемому «делу славистов». В частности, были арестованы М. Н. Сперанский, Н. Н. Дурново, Г. И. Ильинский, А. М. Селищев, В. В. Виноградов, В. Ф. Ржига, И. Г. Голанов, П. А. Расторгуев, Ю. М. Соколов, А. И. Павлович, Н. И. Кравцов. Из них был освобожден лишь Ю. М. Соколов по ходатайству М. Горького.[201]

Мнение советского руководства о том, с каких позиций надо изучать эпос, определилось не сразу. Сначала преобладало направление, традиционное для «исторической» школы, и своеобразным подведением итогов ее работы можно считать исследования А. П. Скафтымова[202] и Б. М. Соколова.[203]

А. П. Скафтымов сумел достаточно наглядно показать процесс превращения исторической песни в былину, фактически подтверждая то, о чем писали представители «исторического» направления. Но следует отметить, что далеко не везде (по большей части на Русском Севере) историческая песня тяготела к превращению в былину, несмотря на достаточно долгий период бытования. Поэтому ему удалось доказать лишь возможность подобного явления, но не закономерность.

Он подчеркивал важность роли повтора в эпическом произведении, отдавая должное формальному методу:

«Важнейшей целью повтора является выделение главной мысли… Выделяется только очень важное для повествования. Это черты идеала человека героической эпохи (слова Ильи Муромца, обращенные к Самсону Самойловичу), это „мотивы поведения“ (аргументация Роландом отказа трубить в рог) — наглядная иллюстрация, как должен поступать идеальный герой».[204]

Можно сказать, что изучение социальной практики, отраженной в эпосе, он вел с «формальных» позиций, позволяющих в некоторой степени игнорировать «политические» вопросы.

Б. М. Соколов пытался приспособить достижения «исторической школы» и теоретически развить их в «модном» на тот момент «социологическом» направлении. Происходил переход от исторического изучения «быта» к историко-социологическому изучению практики, отраженной былинами. Б. М. Соколов отмечал: «При социологическом разъяснении поэтического факта далекого прошлого, каким является былина,… нужно не только заглядывать для сверки и подтверждения в чисто исторический ряд, а наоборот — тщательно и пристально изучать социальную жизнь древней Руси в строго определенных отрезках времени и пространства».[205]

Б. М. Соколов, судя по его статье «Былины» в литературной энциклопедии,[206] собственно сам «социологический» подход применял весьма поверхностно. Он более тяготел к историческому прикреплению героев к определенным, документально подтвержденным ситуациям, что не может быть оправданно с точки зрения социологии.

Несмотря на то, что отдельный социальный факт статичен и может быть прикреплен к конкретной ситуации, он является типичным в отрыве от соответствующих изменений социальной практики на конкретной территории и имеет вневременной характер. Жизнь человека с определенным именем — социальный факт. В одно и то же время в нашем обществе миллионы людей носят имена, по которым их можно опознать, но достаточно большие группы людей являются тезками, однофамильцами и т. д.[207] По мере увеличения наблюдаемого периода повторяются не только имена, но и другие параметры атрибуции. Например, Ильей Муромцем, в принципе, можно назвать почти любого Илью, являющегося выходцем из города Мурома, Алешей Поповичем — сына священника из Ростова и т. д.

Однако исследователя трудно осуждать за подобные досадные недоработки, поскольку социология, бурно развивавшаяся в 20–30-х гг., еще не была достаточно разработана для применения в отношении эпоса.

Это направление в историографии получило наименование «вульгарно-социологического», благодаря утрированному восприятию идей «пролетарскими» учеными (Б. М. Соколовым в первую очередь) в духе теории М. Н. Покровского, что привело, например, к восприятию «образа Микулы Селяниновича как кулака-своеземца».[208]

Вместе с тем, изучать восточнославянский эпос с «социологических» позиций мешала на только трудность применения социологии к эпическим материалам в рамках вульгарно понимаемого марксизма, но и внутриполитические разногласия.

Г. В. Осипов в этой связи отметил:

«В 30-е гг. наблюдался двойственный процесс. С одной стороны, стремление соединить социологию с марксизмом. Так, Н. И. Бухарин развивал идею о том, что социология — это и есть исторический материализм… С другой стороны, возобладало направление, которое не считало социологию наукой. Более того, социология была объявлена буржуазной лженаукой. А потому требовали изъятия самого термина „социология“ из научного обихода и прекращения фундаментальных и прикладных социологических исследований».[209]

В отношении историко-социологического метода явно прослеживается тенденция к пресечению «на корню» любых попыток исследования эпоса с социологических позиций. Особенно большую критику вызывало применение функционального метода (под влиянием трудов Б. Малиновского прежде всего): «Мы вправе требовать от советского ученого, чтобы он до конца продумал свои ошибки и откровенно заявил о них, тем более, когда они связываются с реакционной школой функционализма, представляющего собой серьезную опасность, поскольку она пользуется некоторым влиянием среди части этнографов стран народной демократии».[210]

Это не просто критика, это противодействие любым попыткам использования функционального метода даже в мелочах. В частности, Р. С. Липец в отзыве на работу А. М. Астаховой «Русский былинный эпос на Севере» написала следующее:

«Автору следует отказаться от встречающегося кое-где в книге термина „Функция“, ассоциируемого с положениями идеалистического функционального метода».[211]

Таким образом, наиболее перспективное, по складывающимся впечатлениям, направление в отечественном эпосоведении было прочно закрыто, едва успев заявить о своем существовании.

А. М. Астахова, рассматривая изучение эпоса в предвоенный период, показала условия, в которых велись исследования:

«В дискуссии 1936 года по вопросу о характере и происхождении эпоса, прежде всего, была подчеркнута подлинная народность эпоса, которая в корне опровергает концепцию об аристократических его основах».[212]

Комментируя акцентированность изучения былин, А. М. Астахова констатировала: «В исследовательских работах явно стремление отыскать и подчеркнуть все то, в чем, в какой бы то ни было форме, выразилось творческое начало. Таковы сборники новых записей былин А. М. Астаховой, В. Г. Базанова, Г. Н. Париловой и А. Д. Соймонова, А. М. Линевского, Ю. М. Соколова и В. И. Чичерова».[213]

Можно сказать, что особое место в трудах ученых советской эпохи стал занимать «классовый» подход. Новейшая идеология снова проецировалась на социальную практику, отраженную в эпосе. Отрицалась теория «аристократического» происхождения былин. Это привело к поиску классовой борьбы, «антикняжеской» и «антибоярской» направленности действий богатырей без учета других причин, влиявших на их поведение. М. М. Плисецкий, в частности, писал следующее: «Народный герой борется и против произвола господствующей верхушки, против эксплуататоров. Былинные богатыри находятся в оппозиции и постоянном конфликте с княжеско-боярской верхушкой, обличают беззаконие бояр, их изменническое поведение».[214]

На исследования в области эпоса 40-х годов повлияла также деятельность Н. Я. Марра и его учеников. Обычно упоминается в этой связи метод «палеонтологического» анализа, но к былинам и историческим песням он применялся редко. Из числа исследователей данного направления можно отметить С. Ф. Ольденбурга и О. М. Фрейденберг,[215] изучавших развитие социальной практики в литературоведческом контексте.

В. Я. Пропп в этой связи отмечал:

«Наряду с изучением снизу вверх, в нашей науке принят обратный путь сверху вниз, т. е., реконструкция ранних „мифологических“ основ путем анализа поздних материалов. Такое палеонтологическое изучение, показанное Марром для языка, принципиально правильно и вполне возможно и для фольклора. Но путь этот более рискован и труден. Необходим он и неизбежен там, где для ранних стадий нет непосредственно никаких материалов».[216]

Фактически, В. Я. Пропп предлагал произвести «послойное» отсеивание всех «поздних» элементов отраженной в эпосе социальной практики, с тем, чтобы выявить ее «ранние» слои.

Идеологическое давление на исследователей осуществлялось и в дальнейшем. Наряду с критикой учения Н. Я. Марра шла борьба с космополитизмом, которая оказывала серьезное влияние также и на изучение эпоса. В частности, В. Я. Пропп был подвергнут критике за «проявления буржуазного космополитизма»:

«…Буржуазные фольклористы доказывают наличие международных „бродячих мотивов“, „сюжетных схем“, переходящих от народа к народу во всем мире; они отрицают национальную специфику народной поэзии, способность трудового народа к поэтическому творчеству. У нас теоретической базой космополитических изысканий служили теории Веселовского, реакционная сущность которых достаточно разоблачена; однако некоторые работы… еще не свободны от их влияний. Таковы, например, работа проф. Проппа о волшебной сказке и работа В. М. Жирмунского и Х. Т. Зарипова… представляющие собой яркие образцы исследования народного творчества с враждебных нам позиций буржуазного космополитизма».[217]

В 50-е годы перед советскими фольклористам была поставлена задача создания истории фольклора и его важнейших жанров. В 1953 году вышел том первый коллективного научного труда «Русское народное поэтическое творчество[218]», в котором авторы статей (Д. С. Лихачев, М. О. Скрипиль, В. П. Адрианова-Перетц) представляли исторические основы эпоса как отражение народного сознания, определенного исторической действительностью.

Эпическая социальная практика также затрагивалась ими лишь опосредованно, при анализе вопросов, связанных с критическим осмыслением материалов.

Сила инерции политического сознания оставалась очень высокой и после смерти И. В. Сталина, но постепенно положение изменилось в лучшую сторону, что позволило изучать эпос, почти игнорируя идеологический фактор. Тем не менее, некоторые темы так и остались под негласным «табу», никто не решился снять «ярлыки», навешенные на историко-социологическое изучение былин, на теорию «аристократического» происхождения былин и т. д., хотя запреты на методику исследований фольклора и этноса с социологических позиций удалось снять достаточно быстро.

В частности, В. К. Соколова, в статье «Советская фольклористика к 50-летию Октября», констатировала следующее положение дел:

«Отдали фольклористы дань и вульгарному социологизированию, в чем сказалось недостаточно глубокое понимание существа марксизма; у некоторых были и формалистические тенденции. Позднее, справедливо критикуя буржуазные концепции, отдельные исследователи порою выбрасывали то ценное, что было внесено в науку крупнейшими русскими и зарубежными учеными. Так было с „исторической школой“, с работами А. Н. Веселовского; долгое время отвергалось как ненаучное сравнительно-историческое изучение фольклора и только в последние годы сравнительный метод в трудах В. М. Жирмунского и др. получил глубокое теоретическое обоснование и начинает все шире применяться советскими фольклористами».[219]

Нетрудно видеть, что «социологизирование» и «формалистические тенденции» остались в фольклористике под запретом, несмотря на то, что этнография в целом уже не могла обойтись без применения в исследованиях соответствующих социологических методик.

Как отметили Ю. В. Бромлей и О. И. Шкаратан, «Долгие годы у нас под социологией разумелся лишь исторический материализм, который в своем развитии опирался на конкретные исследования специальных общественных наук. Теперь же развитие исторического материализма опирается на собственное эмпирическое основание — конкретные социологические исследования, которые в последнее время стали энергично проникать в некоторые традиционные области изучения этнографической и исторической наук».[220]

Сложившаяся ситуация незамедлила сказаться на темпах развития эпосоведения. 60-е годы стали пиком развития исследований былин.

Из числа ученых 60-х годов, которые занимались проблемами истолкования специфики эпоса, и, соответственно, отраженной в нем социальной практики, особое место занимали М. М. Плисецкий, Е. М. Мелетинский, Б. Н. Путилов, В. Я. Пропп, Б. А. Рыбаков, А. М. Астахова, Р. С. Липец, М. Г. Рабинович, П. Д. Ухов.

По мнению С. Н. Азбелева, которое отражено им в статье «Академик Всеволод Миллер и историческая школа», «На развалинах» повергнутой в 1937 году исторической школы В. Ф. Миллера постепенно оформились два противопоставивших себя ей течения советской фольклористики: «советская историческая школа» и «историко-типологическое направление».[221] Оба течения советского эпосоведения затрагивали в своих исследованиях социальную практику, показанную былинами, предполагали ее историчность, но по-разному ее воспринимали.

Это привело к полемике 1961–1964 гг. Взгляды советской исторической школы отстаивал Б. А. Рыбаков, а историко-типологического направления — В. Я. Пропп. В апреле 1964 г. в Москве состоялся диспут, на котором главное внимание уделялось двум наиважнейшим вопросам: «как соотносятся в принципе былины и исторические события и каким путем следует идти, чтобы конкретно это соотношение выяснять».[222]

Работы «исторической школы» в науке СССР исходили из того, что точкой отсчета всякого устного поэтического произведения является исторический факт, и произведение создано после факта, который оно отражает. Исходная точка зрения их оппонентов (В. Я. Проппа, прежде всего), состояла в том, что былины отражают не единичные события истории, а «вековые идеалы народа». По их мнению, былина могла выражать чаяния и ожидания народных масс, то есть появиться до того события, к которому призывала. Соответственно различались методика и конкретные задачи.

Представители «исторического» направления считали возможным найти (фактически, реконструировать) историческую основу русских былин, опираясь на те или иные исторические факты, почерпнутые из летописных сборников, а на основании этого уже восстановить хронологию создания былин. Сторонники В. Я. Проппа считали задачей раскрытие (исторических) «идей», которые заключены в эпических произведениях.

В. Я. Пропп заявил о том, что: «Идея есть решающий критерий для отнесения песни к той или иной эпохе».[223] Это его заявление не было случайным. В нем отчетливо прослеживается роль идеологического фактора при формировании методологии изучения эпоса.

По всей видимости, В. Я. Пропп попытался опереться в дискуссии на мнение В. И. Ленина, о котором писала, в частности, В. К. Соколова:

«Основополагающими для советской фольклористики были замечания В. И. Ленина, высказанные в беседе с Бонч-Бруевичем. В. И. Ленин подчеркнул важность народного творчества „для изучения народной психологии в наши дни“ и призвал ученых „все это обобщить, все это просмотреть под социально-политическим углом зрения“ и написать на этом материале „прекрасное исследование о чаяниях и ожиданиях народных“».[224]

Исходя из этого, можно полагать, что В. И. Ленин предлагал изучать народное творчество как отражение народного мировосприятия.

Взгляд В. И. Ленина прагматичен. Выделим два его основных тезиса:

1) Народное творчество зависит от народной психологии.

2) Оно повествует о «чаяниях и ожиданиях народных» «в наши дни».

То есть, фактически, для В. И. Ленина были нужны исследования ученых по изучению современного народного творчества, как отклика на политику, действия правительства, партии и т. п.

В. Я. Пропп, опираясь на точку зрения В. И. Ленина, распространил тезис о «чаяниях и ожиданиях народных» на эпос, который с современностью имеет крайне мало общего. Поэтому ученый говорил уже не столько об «ожиданиях», сколько об «идее», когда-то их отражавшей.

Таким образом, «историческими» в эпосе он считал только «идеи», которые не могли появиться вне влияния «исторической» социальной практики. Следовательно, получается, что эпос испытывал историческое влияние опосредованно: социальная практика порождала «идею», которая становилась основой эпического сюжета. В основе его методики установление архетипа для получения полной картины сюжета. Он полагал, что если изучать былину по ее замыслу, по идее, «то окажется, что былина всегда выражает вековые идеалы и стремления народа, относящиеся не к одному столетию, а к эпохам…, и к этим эпохам былины могут быть отнесены с некоторой степенью уверенности и достоверности».[225]

Б. А. Рыбаков критиковал его: «…общего представления о той исторической эпохе, которая породила былины и воспета в них, в работе В. Я. Проппа не дано, как не даны и основные причины создания былин и отбора для передачи потомству именно тех сюжетов, которые и дошли до нас, потомков…».[226]

В статье «Ответ академику Б. А. Рыбакову» В. Я. Пропп сформулировал свою точку зрения следующим образом: «Вместо исследования фактов мы имеем общие рассуждения, а если изучаются факты, то они рассматриваются не до конца и без должного знания дела» … «Нельзя отрицать необходимость изучения исторических реалий … Но нужно, чтобы сближались не гетерономные явления, а явления действительно связанные» … «Для нас историчны не только имена и факты, историчен художественный вымысел как таковой. Мы хотим знать, в какую эпоху и при каких условиях мог зародиться сюжет и как он изменялся с течением времени».[227]

Отражение действия неравнозначно самому действию, и в этом (философском) смысле спорить с В. Я. Проппом невозможно, однако в его мнении действительно присутствует солипсизм, или, как выразился Б. А. Рыбаков, «исторический нигилизм», поскольку при такой постановке вопроса практически вся наука занимается либо изучением «художественного вымысла», либо его описанием. Игнорирование не аргумент.[228] В этой связи весьма показательной является «центристская» точка зрения К. С. Давлетова и В. М. Гацака, давших оценку теории В. Я. Проппа: «Представление о том, что эпос воспевал сущность классового общества, не соответствует сущности народного творчества … Таким образом, фактический материал не укладывается в рамки концепции В. Я. Проппа».[229]

То есть, возникла ситуация, при которой каждый исследователь попытался ограничить эпические материалы рамками собственной методики изучения. В этом коренилась главная проблема — теория В. Я. Проппа создавалась изначально для изучения сказок (то есть, в конечном счете, художественного вымысла). Теория Б. А. Рыбакова также оказалась не идеальной, так как являлась классически исторической, пригодной только в отношении исследования традиционных для исторической науки источников, к которым эпос никак не относится.

Как результат, в среде ученых, занимающихся прикладными исследованиями, возникло недоверие и к летописям, и к эпосу: «Наименее достоверными являются летописи и фольклор».[230]

Оба исследователя (Б. А. Рыбаков и В. Я. Пропп) остались при своем мнении. Найти решение проблемы в использовании методов, раскритикованных с идеологических позиций, они не решились, а старые средства и методы исследования былин себя практически исчерпали, поскольку «живое бытование» эпоса сошло на нет.

Одним из последствий такого окончания дискуссии стало падение значения исследований эпоса вообще и былин как исторического источника в частности. Исследование отражения социальной практики в эпосоведении зашло в тупик. Так, например, Р. С. Липец высказала мнение о том, что былины как жанр были «пировыми песнями».[231]

Примерно с этого момента русский эпос стал переходить из разряда материалов, нуждающихся в историческом истолковании, и, соответственно, исторических методов, в сферу применения почти исключительно филологических методик.

Попытки вернуть изучение эпоса (и отраженной им социальной практики) в «историческое» русло не прекращались. В частности, А. М. Астахова в книге «Былины: Итоги и проблемы изучения», пришла к выводу о том, что: «к XVII в., т. е. к концу продуктивного периода жизни эпоса, уже определился тот тип былины, который был обнаружен сперва в Западной Сибири (или в Приуралье), в середине XVIII в., затем с середины XIX в., в средней России, на Севере и в разных местах Сибири».[232] То есть известный период бытования эпоса не показывает существенных изменений, он показывает социальную практику, которая сложилась ранее.

Основными доводами «историчности» социальной практики, описанной в былинах, по-видимому, можно признать следующие моменты:

1. Наличие записей былин с сюжетами об одних и тех же богатырях (Илья Муромец и т. п.) как на Русском Севере (Поморье), так и на юге (у казаков), и в Сибири (возможно, и на Урале), и в Поволжье, что показывает высокую устойчивость эпоса при бытовании на отдаленных друг от друга территориях.

2. Высокая устойчивость эпических материалов за время наблюдаемого устного бытования (XVIII — середина XX вв.). По местам, где были сделаны записи ряда фольклористов XIX в., в XX в. были проведены повторные фольклорные экспедиции. Был записан комплекс былин южного происхождения у потомков казаков-некрасовцев, подтвердивший высокую сохранность и малую изменчивость южного эпического комплекса.

3. Присутствие в былинах слов, понятий, обозначений, географических названий и т. п., которые не только не могли оказаться в местах бытования эпоса (дубы в сибирской тайге), но и давно исчезли из обихода (турий рог, «Мощи Борисовы» и т. д.).

4. Наивная вера в эпическую действительность, характерная для начального периода собирания эпических материалов, зафиксированная фольклористами.

5. Наличие записанных еще в XVII в. эпических текстов, близких к записям, сделанным в конце XIX в.

Смерть В. Я. Проппа в 1970 г. фактически положила конец серьезным исследованиям в области изучения героического эпоса. Его уход из жизни почти совпал с окончанием периода изучения эпоса теми исследователями, которые застали так называемое «живое бытование» эпоса и могли составить свое личное мнение о нем. Новое поколение ученых было преимущественно поколением учеников, которые, хотя и являлись выдающимися последователями великих исследователей эпоса, однако в отсутствие своего собственного видения ситуации не сумели развить историческое изучение былин.

Дальнейшее развитие эпосоведения в значительной мере напоминает путь «школы чтения коанов» в дзен-буддизме. Это было неизбежным следствием отсутствия собственного опыта, впечатлений, мнения независимого от конъюнктуры. Попытки обращения к наследию дореволюционных ученых с целью преодоления назревшего кризиса в 70-х гг. XX в. активизировались. Однако добиться «просветления» путем «борьбы цитат» и ставки на «авторитет» более ранних исследователей можно только в том случае, если заново пройти шаг за шагом путь, по которому они пришли к тем или иным выводам, то есть провести ревизию методологии.

В данном случае мало просто привести мнение какого-либо исследователя, отрывок из его путевых записей, черновиков и т. д., необходимо показать, в какой атмосфере он его составил, поскольку иначе невозможно выяснить роль мировоззрения ученого, а также в целом влияние идеологического фактора на науку.

В силу различных обстоятельств в рассматриваемый период пересмотреть взгляды на изучение русского эпоса было принципиально невозможно.

Проблема историзма осталась нерешенной, что снова вызвало к жизни старые схоластические споры. Вместе с тем новых идей, касающихся развития эпоса, никем не было выдвинуто, но подвергались обоюдным нападкам одни и те же тезисы В. Ф. Миллера, В. Я. Проппа, А. П. Скафтымова и Б. М. Соколова. Дискуссия об эпическом историзме де-факто стала циклической.

В конце 70-х гг. дискуссия о путях изучения былин и их соотношении с историческими событиями была продолжена С. Н. Азбелевым, В. П. Аникиным, Ю. И. Юдиным, И. Я. Фрояновым, Ю. И. Смирновым, Ю. И. Новиковым, Ф. М. Селивановым, Л. И. Емельяновым.

Она вылилась в вялотекущую отработку версий происхождения определенных сюжетов, попытки найти наиболее ранние «изводы» былин, старания объяснить неясные места эпической социальной практики с помощью обращения к различным материалам зарубежной этнографии. Стало ясно, что обе школы рассматривают одну и ту же проблему с разных сторон, не имея целостного ее восприятия. При этом оба мнения справедливы: социальные явления (идеи) невозможно отнести к конкретному году, а лишь к периоду, и в этом абсолютно прав В. Я. Пропп, но каждая «идея» имеет характерные черты принадлежности к времени и социальной практике, которая ее породила, она исторична и сопоставима с подобными явлениями (идеями) в отражении летописей, и в этом трудно не согласиться с Б. А. Рыбаковым.

По всей видимости, отдельно следует рассматривать дискуссию о географическом распространении былин (преимущественно между С. И. Дмитриевой и М. И. Васильевым). Публикации, посвященные этой теме либо как-то затрагивавшие ее, имели место в 1969, 1990, 1993 гг. в журналах «Советская этнография», «Этнографическое обозрение», «Русский фольклор. Материалы и исследования» и др.

Эта дискуссия, ставшая для эпосоведения своего рода «глотком свежего воздуха», достаточно быстро зашла в тупик, поскольку доводов за новгородское происхождение былин оказалось приблизительно столько же, сколько и доводов против.

В 1982–1985 гг. дискуссия об историзме былин продолжилась.[233] Проходила она в основном на страницах журнала «Русская литература».[234] Фактически ее участники (Д. М. Балашов,[235] Т. А. Новичкова,[236] Л. М. Емельянов,[237] Н. А. Мещерский[238] и др.) повторили выводы В. Я. Проппа и Б. А. Рыбакова. Были выделены основные проблемы интерпретации эпоса — временные напластования и влияние пересказчиков, происходивших из различных социальных слоев.

А. А. Горелов, подводя итоги этой дискуссии, отметил, что: «Требуется продолжение собственно исторических и историко-типологических изучений былины. В частности, есть потребность в более органическом включении явлений народной словесной культуры в круг общей культуры Древней Руси разных периодов, рассмотрение первой в семантическом контексте второй».[239] Намеченные им задачи изучения ясно отражают сложившееся положение.

Исследований в области анализа, методологии и интерпретации вариантов былин довольно много, но их значение для изучения отражения социальной практики в историческом аспекте невелико, так как большая их часть зациклена на изучении конкретных сюжетов эпоса или даже отдельных вариантов былин. Подобная узость взглядов не позволяет сделать серьезные обобщения в рамках всего жанра.[240] На этом фоне выделяется исследование П. Д. Ухова,[241] в котором он опирался на «типические места» как основу для атрибуции текстов эпоса, показав их роль и значение в функционировании былинных текстов, а также фактографические исследования И. М. Линдера посвященные шахматным реалиям в былинах.[242]

Наряду с П. Д. Уховым эту же проблематику (контент-анализ в эпических материалах) разрабатывали В. М. Гацак,[243] а также З. М. Петенева.[244]

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

Глава 9. Советский Союз

Из книги автора

Глава 9. Советский Союз Статус империиМНОГИЕ ИЗ ВЕЛИКИХ ГОСУДАРСТВ, о которых идет речь в этой книге, были бы горды носить имя империи. Советский Союз составляет исключение. Его правители воспринимали империю и империализм в свете ленинских определений -другими словами,


1.1.2 Дореволюционное эпосоведение

Из книги автора

1.1.2 Дореволюционное эпосоведение Впервые упомянул о «прошедшей истории», которую «поют на голосу», процитировав несколько былинных строк, В. Н. Татищев,[138] но изучение эпоса и, соответственно, социальной практики, которая в нем отражена, началось позже, после издания


1.1.4 Современное эпосоведение

Из книги автора

1.1.4 Современное эпосоведение Положение дел в современной историографии эпоса можно представить на основе библиографического указателя по русскому фольклору (1991–1995), который вышел в Санкт-Петербурге в 2001 г. в издательстве «Дмитрий Буланин». Т. Г. Иванова в статье


Советский монтаж и модернизм

Из книги автора

Советский монтаж и модернизм Этот генезис монтажа 1920-х недостаточно замечен и изучен потому, что авторы 1920-х позиционировали себя как творцы совершенно новой культуры, которая резко отличалась от дореволюционной. Однако связь между раннесоветской эстетикой монтажа и


3 Сталин как советский супер-Дон-Жуан

Из книги автора

3 Сталин как советский супер-Дон-Жуан Комическим апогеем фильма Бастера Китона «Семь шансов» становятся сцены, в которых необъятные толпы невест сбегаются со всех улиц города и врываются в здание церкви. Именно то, что у Китона является объектом гротеска, достигает у


Советский экстрим

Из книги автора

Советский экстрим Многие из авторитетных людей в сегодняшнем фанатизме в первый раз пришли на футбол в 1980-е. Времена были особые. Последние годы доживал футбольный чемпионат СССР, в котором кроме российских участвовали команды Украины, Прибалтики, Грузии, Средней Азии,


2. История Видока, рассказанная на советский лад

Из книги автора

2. История Видока, рассказанная на советский лад В отличие от «полицейского» (вернее, «милицейского») романа собственно детектив, «классический», как принято называть этот жанр сейчас, представлен был в советской литературе весьма скудно. Тому есть несколько


Советский мир и преисподняя

Из книги автора

Советский мир и преисподняя В мире Сережи, откуда ни возьмись, возникает таинственный дядя. Для Сережи дядя – спасительный поворот сюжета, он просто обязан был соткаться из воздуха, как Коровьев.Низкорослый толстый человек в сером костюме и желтых ботинках запросто


7.4. Советский период развития культуры России. Современная социокультурная ситуация в России

Из книги автора

7.4. Советский период развития культуры России. Современная социокультурная ситуация в России Ситуация осмысления самобытности отечественной культуры, ее несводимости ни к западной, ни к восточной моделям развития усугубилась после Октябрьской революции 1917 года –