Глава XXIV Иноземцы и беженцы

Глава XXIV

Иноземцы и беженцы

Еще более обособленно, чем служители Марса, в Нидерландах проживали многочисленные колонии эмигрантов. По данным одного француза, иностранцы и их потомки, осевшие в Голландии, составляли к 1685 году половину населения провинции.{203} Эта колония была столь же разнородна по своему национальному составу (фламандцы, англичане, немцы, скандинавы, французы, швейцарцы), как и по социальному положению ее представителей. Брабантская и вестфальская голытьба пыталась вылезти из нищеты, вкалывая на отбеливании тканей в Гарлеме, а гольштинец Якоб Поппен, прибывший в Амстердам без гроша в кармане, окончил свои дни в 1624 году миллионером и бургомистром этого города. Франс Баннинг Кок, центральная фигура «Ночного дозора» Рембрандта, был в Амстердаме большим человеком, а происходил из семьи простого бременского рабочего. Регулярные торговые отношения, установленные между Нидерландами и восточным Средиземноморьем, привлекли в Амстердам армянских купцов. С 1644 года в Лейдене проживали кефалонский архимандрит и митрополит Эфеса, которым патриарх Иерусалима, с подачи нидерландского посланника (пытавшегося таким образом помешать росту влияния иезуитов на Ближнем Востоке), поручил перевести на греческий основы реформатского учения и катехизис Гейдельберга.

Протестантские беженцы — фламандцы и валлоны, хлынувшие в Нидерланды в конце XVI века, образовывали самую многочисленную группу инородцев, которая сильнее других влияла на развитие страны. Ворвавшись в ее экономическую жизнь, они принесли с собой умение вести дела, равно как и значительные ресурсы, явившиеся решающим фактором на заре «золотого века». Эмигранты внесли живую струю в затхлое болото ремесленных текстильных мастерских Лейдена и отбеливающие мануфактуры Гарлема, внедрив на них новые технологии. Если Амстердам и сумел занять место Антверпена как торгового центра, то во многом лишь благодаря притоку тысяч антверпенских ремесленников и купцов после падения этого города в 1585 году. Наиболее предприимчивые из них заложили основы политики торговой экспансии, принесшей Нидерландам их могущество. Среди них особо выделяется Вильям Уссенликс, богатый купец, который первым ухватился за мысль основать нидерландские колонии в Новом Свете. Были и другие светлые головы — Мушерон, Исаак Лемер… Фламандская волна эмиграции выбросила на голландский берег писателей и ученых. Все эти Хейсиусы, Воссиусы были выходцами из Бельгии. В ходе века Нидерланды становятся излюбленным пристанищем беженцев со всей Европы. Гонимые, сбежавшие из-под суда, ищущие свободы мысли встречались здесь с торговцами и ремесленниками, привлеченными жизнью, которая открывала для них — или только казалось, что открывала, — невероятные возможности. Для этих людей Республика предоставляла значительные преимущества: большинство городов, а Амстердам в особенности, считались неприступными; реальная политическая власть в руках муниципалитета была или, по крайней мере, выглядела гарантией против любого проявления тирании; торговая политика считалась по тем временам довольно либеральной; свобода совести казалась практически абсолютной; ничто не препятствовало ввозу капиталов, и любой желающий мог положить свои деньги в Амстердамский банк. Наконец, Штаты демонстрировали свое стремление гарантировать право убежища, — ни разу французским посланникам не удалось выторговать выдачу своего беглеца.

Большие города, особенно в провинции Голландия, обрели своеобразный космополитический характер, который был свойствен всем слоям населения. К середине столетия инородное население рабочих кварталов Лейдена, состоявшее ранее из потомков валлонов и фламандцев первой волны эмиграции, пополнилось французами, немцами, лотарингцами и англичанами. Интенсивная научная деятельность, развернувшаяся в нидерландских университетах, привлекла в их стены с 1600 года множество студентов со всей Европы. С 1615 по 1690 год на кафедрах Гронингена прошли обучение 2700 иностранных слушателей. Помимо зарубежных ученых, получивших кафедры в нидерландских университетах и в значительной мере представленных французами, в Нидерланды стекалось множество других служителей науки, искавших спокойного уголка. Декарт провел 30 лет (с 1618 по 1619 год и с 1620 по 1649 год) под гостеприимными сводами учебных заведений Лейдена, Амстердама и Франенкерка, завязав знакомство со всеми выдающимися личностями Республики. Менард стал капелланом при Вильгельме II и официальным историографом. Среди беженцев был даже один король — Фредерик Чешский, который, лишившись трона, попросил убежища у штатгальтера в 1619 году и избрал местом жительства Гаагу, где в 1632 году скончался. Его вдова с четырьмя очаровательными дочерьми и пятью сыновьями осталась без средств и была вынуждена вести скромное существование мещанки, однако продолжала пользоваться любовью и привязанностью писателей и артистов, которые составили ее «двор».

К середине века среди беженцев преобладали французы. Их число еще увеличилось с отменой Нантского эдикта. Многие гугеноты, которые могли заработать хлеб насущный исключительно благодаря родному языку, открыли «французские школы». Муниципалитеты распространяли на них действие общего права, требуя всего лишь принести присягу и предоставляя свободу выбора программ и методики обучения. Столь либеральный режим и хорошая репутация, которой пользовались учителя, способствовали широкому распространению таких школ в больших городах. После 1685 года их было уже столько, что, не в силах вынести жестокой конкуренции, многим пришлось закрыться. Другие французы зарабатывали на жизнь талантами, присущими, по господствовавшему мнению, только их нации. Одни преподавали фехтование, другие ходили со скрипкой под мышкой по дворам богачей, давая уроки танцев. Некоторые находили место шеф-повара у принцев или аристократов. Расположение модниц чуть позднее снискали французские парикмахеры.

Часть французских эмигрантов нашла радушный прием в так называемой «валлонской среде» — семьях хеннегауцев, льежцев и брабантцев. Сохранив, хотя бы частично, родной язык, эти семейства сплотились вокруг «Валлонской церкви», но образуемое ими общество далеко выходило за ее пределы. Эти круги особенно любил посещать Декарт. То влияние, которое картезианство стало оказывать с середины века на развитие голландской школы, следует вменить в заслугу именно стараниям ученых мужей из валлонской диаспоры.

Французские эмигранты, почти все родом из маленьких провинциальных городков, привнесли с собой в Голландию добродушие, любезность и жизнерадостность, которые невозможно было не оценить.{204} Тем не менее привыкнуть к нидерландским порядкам им было труднее, нежели немцам или англичанам. По словам Париваля, французам требовалось не менее двух поколений, чтобы полностью адаптироваться к местным условиям жизни.{205} Трудности, которые многие французы, похоже, испытывали с голландским языком, или легкомыслие, проявляемое в этом вопросе, только осложняли их внедрение в местное общество. Пример Пьера Ле Жолля, женившегося на голландке и изучившего язык новой родины, при всей своей кажущейся естественности является скорее исключением, нежели правилом. И это при том, что маленький голландский народ абсолютно не владел иностранными языками. Когда Сомез высадился в 1636 году в Бриле, ему пришлось пробродить по городу три часа под проливным дождем, прежде чем он нашел трактир, где смог кое-как объясниться.