11. Земли богов Цивилизации малых островов «Южные моря». — Гавайи и остров Пасхи. — Алеутские острова. — Мальдивские острова. — Мальта. Минойский Крит. — Венеция

11. Земли богов

Цивилизации малых островов

«Южные моря». — Гавайи и остров Пасхи. — Алеутские острова. — Мальдивские острова. — Мальта. Минойский Крит. — Венеция

— Почему, во имя Господа, онм решили поселиться здесь, если они не спятили?

Рыжий покачал головой и ответил на собственный вопрос:

— Потому что они спятили…

(О жителях Алеутских островов). Т. Бэнк II. Родина ветров[738].

Все мы, без исключений, живем на островах. Но некоторые из островов нашей планеты настолько больше остальных, что мы решили выделить их в особый класс и назвать континентами.

География Ван Лоома.

Лабиринты островов: навигация полинезийцев

Мы привыкли к богатству малых островов. Население Исландии по некоторым расчетам — самое богатое в мире. Тайвань, Сингапур и Гонконг стали родиной самых динамичных экономик мира. Малые острова, словно магнитом, притягивают богатых людей, особенно тех, кто не любит платить налоги. В такую эпоху, как наша, с ее огромными объемами морской торговли острова могут богатеть как склады и места стоянки кораблей, они словно узлы в торговой сети.

Легко допустить ошибку, приняв современные привилегии за нормальное состояние, или соблазниться традиционным романтическим образом островов, особенно тропических, как райского места — настоящего изобильного рая[739]. Но в истории большая часть малых островов была обречена на бедность и отсутствие безопасности. Ограниченная поверхность означает ограниченную возможность производить продукты на месте. Изоляция мешает получению продуктов извне. А море одновременно способ нападения на жителей островов, что вынуждает их к постоянной бдительности и дорогостоящим контрмерам. Их родина становится — как сказал великий французский историк Фернан Бродель об островах Средиземноморья XVI века — «голодными мирами» или «тюрьмами, где едва удается выжить»[740].

Даже сегодня многие малые острова относятся к беднейшим местам в мире, если они удалены от торговых и туристических путей или далеки от индустрии ухода от налогов. Другие острова, чтобы выжить, нуждаются в субсидиях материковой экономики, или в специальных налоговых льготах, или в статусе вольных портов, или же превращаются в игорные заведения. Однако существовали и заметные исключения; они свидетельствуют, что, разрывая узы бедности, острова могут очень богатеть; а если сумеют защититься от вторжения, то и породить своеобразные цивилизации.

Обычно, но не исключительно, это происходит благодаря торговле. Хрупкое равновесие трудностей и возможностей — это вызов, отвечая на который, жители некоторых малых островов достигли поразительных результатов. Острова у берегов восточной Африки, например, в различные периоды извлекали выгоду из посредничества в торговле на Индийском океане. В средневековой Килве и Занзибаре XIX века культуры сложились под влиянием Африки, Аравии и Индии. Это можно почувствовать и сегодня, посмотрев на остатки выложенного бело-голубым фарфором купола древней мечети Килвы. У Коморских островов сегодня репутация незавидная — игрушки могущественных держав, жертвы колебаний цен на рынке ванили, — но под властью ширазских султанов в начале современного периода здесь сложилась полная жизни космополитическая культура торгового центра с собственным экспортом: риса, амбры, пряностей, рабов. Некоторые острова юго-восточной Азии в эпоху, которую мы называем Средневековьем, с большой выгодой выращивали особые редкие виды пряностей. В XVI веке испанские и португальские картографы сражались за Тернат и Тидор, стараясь так провести демаркационную линию зон навигации, чтобы богатейшие в мире источники мускатного ореха оказались по их сторону этой линии[741].

Море может сформировать островную цивилизацию, изолировав ее или связав с другими землями. В любом случае соседство моря — до того мощная особенность среды, что перед нею все остальные меркнут. Каковы бы ни были почвы и климат, рельеф или животный и растительный мир, если поблизости море, именно оно становится главным фактором. Близость к берегу формирует взгляд на мир и образ мысли. Море страшно, потому что неуступчиво и непреклонно; оно меняет все, к чему прикасается, само оставаясь неизменным. Оно превращает кости в кораллы и глаза в жемчужины. Оно меняет очертания берегов, подмывает их, заливает сушу, поглощает города, создает континенты. На нас, обитателей суши, оно насылает мощные циклоны, которые — несмотря на все тысячелетия нашей цивилизации — по-прежнему символизируют нашу слабость перед природой. У моря нет границ, разве что в молитвах самых набожных людей. Оно часть хаоса, уцелевшего после творения. Море заставляет нас чувствовать себя малыми.

«Малость» — концепция относительная, и, я полагаю, читатель захочет знать, сколь малой должна быть «цивилизация малых островов», чтобы подпадать под эту категорию; однако важен не столько размер, который определяется произвольно, сколько отношение к морю. Если природа цивилизации зависит от ее изолированности, остров — для настоящих целей — мал. Если внутренняя территория так велика, что побережья становятся маргинальными по отношению ко всей цивилизации территориями, остров — для настоящих целей — не мал: но критическая масса в таких расчетах меняется от места к месту в зависимости от обстоятельств.

Малый остров может стать колыбелью цивилизации в двух случаях: обогащая цивилизацию с помощью торговли или заставляя ее рассчитывать только на свои возможности (из-за изолированности). Под «цивилизацией малых островов» в настоящем контексте, следовательно, я подразумеваю цивилизации, сформированные морем одним из этих двух способов. Если внутренние ресурсы острова сыграли решающую роль без его изоляции, я отношу такой остров к другим категориям. На практике многие острова не попадают в этот разряд из-за величины. Остров может быть столь протяженным в одном направлении, что включает больше одной климатической зоны; в таком случае море не будет решающим фактором окружения. Остров может быть таким большим, что на нем внутренних ресурсов и причин для создания цивилизации достаточно без изоляции от внешних влияний; либо остров может стать родиной больше чем одной цивилизации.

Подобно всем классификациям, многие и в этом контексте опираются на небольшие и несущественные различия. Например, Великобритания слишком велика и условия на ней слишком разнообразны, чтобы быть родиной «цивилизации малого острова», но в новейшие времена жители Англии — хотя, мне кажется, это не относится к другим районам острова — культивировали именно то, что можно назвать ментальностью малого острова: все скучные английские учебники истории подчеркивают — часто в самых первых строках, — что история Англии есть функция ее изолированности. В Великобритании до сих пор пишут и читают такие книги по истории, как «Наша островная история» или «Островитяне за морем»[742]. Убежденность в том, что их остров «поднялся из глубины лазурного моря» и подобен жемчужине «в оправе серебряного моря», звучит в их национальных песнях и повторяется в строчках стихотворений, которые они слышат повседневно. В XIX и XX веках англичане делали упор на достижении безопасности с помощью флота. Они создали культ «английской эксцентричности» — это тоже способ идеализации собственной изоляции. Они создали образ «уникальной нации, которая гордится тем, что слегка спятила»[743]. Они сохраняют свои особые отношения с Европейским Союзом. Наслаждаясь своей подчеркнутой изоляцией, англичане одновременно создали миф о себе как о народе моряков, для которого моря — это «английский путь к богатству», а торговые пути — жизненные артерии[744]. Большая часть всего этого — вздор. Привязанность англичан к морю — вовсе не принадлежность «островного народа»: ее разделяет большинство обитателей западноевропейского побережья Атлантического океана (см. ниже, с. 450–467, 599–615). Ирония заключается в том, что для той же части света характерна та же исключительность: каждое утверждение собственной исключительности тут же можно опровергнуть.

Ни научный закон, ни социологическая модель не могут точно предсказать, где море превратит малый остров в цивилизацию. Ибо многие малые острова никак не затронуты влиянием моря. Как ни странно, жители некоторых малых островов никогда не развивали морскую культуру; напротив, иногда они от нее отказывались. Жители Тасмании забыли технологию, которая позволила им переселиться на остров, и даже перестали есть рыбу[745]. На Канарских островах до того, как их открыли европейцы, — во многих случаях люди там видят другие острова, — как говорится в первых сообщениях, были совершенно невежественны в искусстве мореплавания[746]. Последний случай кажется особенно странным, потому что Канары — маленькие острова с ограниченными по сравнению с Тасманией ресурсами. Такая добровольная самоизоляция обычно ведет к культурному обеднению, поскольку контакты с другими народами не стимулируют развитие и обновление. Хотя жители Канарских островов владели некоторыми впечатляющими умениями — например, мумифицировали мертвых, строили стены из камня без штукатурки — будущие завоеватели и работорговцы сочли их дикарями; тасманийцы же были настолько лишены даже элементарных искусственно изготовленных предметов и орудий, что на первых изображениях они выглядят обезьянами[747]; белые колонисты охотились на них, как на животных.

Место другого исключительного эксперимента с изоляцией — остров Хирта за Гебридскими островами — может похвастать редким случаем: здесь среда повернула цивилизационный процесс вспять. Встающий из глубины океана остров выглядит неприступным утесом: площадью чуть больше 1500 акров и 1400 футов высотой. Восемь месяцев в году остров заблокирован сильными бурями. Мелкие фермеры и горцы, жившие здесь на протяжении письменной истории, в это время года полностью отрезаны от внешнего мира. В конце XVII века, в период исключительного процветания, на острове было всего одно судно. С 1734 по 1742 год якобиты содержали на этом острове ганноверскую «шпионку» Рэйчел Эрскин, известную как «леди Грейндж»; за несколько лет до ее приезда остров опустошила оспа, как случалось в эпоху европейской экспансии со всеми «примитивными» народами, не имевшими иммунитета к болезням европейцев.

Выращивать что-либо на Хирте вряд ли возможно; есть только небольшая, почти лишенная почвы долина, холодное ущелье между крутыми утесами, а также крутые склоны, на которых пасутся драгоценные овцы островитян. В других местах растительность смывают дождь и мокрый снег. Чтобы выжить, жители острова обменивали птичьи перья и масло у жителей Гебрид на соль и семена зерновых. Все соседи отзывались о жителях Хирты одновременно с отвращением и с нотками романтики. Для гостя в 1697 году они воплощали благородное варварство. «Если поэты выдумывают условия Золотого века, здесь он действительно существует. Я имею в виду невинность и простоту, чистоту, взаимную любовь и сердечную дружбу»[748]. Маколей считал их свободными от «всех пороков здравомыслия и времени». За несколько лет до него Генри Брогем разделил политические принципы Маколея, но не его мнение об островитянах, которые, на его взгляд, жили «в лености… в животной грязи и природной дикости»[749].

Археологические раскопки показывают, что история жизни человека на Хирте часто прерывалась полным исчезновением. Однако последние известные обитатели острова — в тот период, который мы называем Средними веками и началом современности, — жили в мире своеобразного изобилия благодаря огромному количеству птиц, которые прилетают на Хирту выводить птенцов, особенно благодаря тупику (с марта по август) и качурке обыкновенной — в течение всего года, за исключением осени. Утесы сплошь покрывались птицами. Островитяне вбивали на вершине утеса кол, привязывали к нему веревку, спускались по ней, убивали по пути птиц и складывали их в сумку из гусиного желудка — или, если море было спокойно, просто бросали добычу вниз, в лодку у подножия утеса. Из-за недостатка соли они высушивали птиц в продуваемых ветром отверстиях в камне и торфе[750]. В 1697 году гость острова, оставивший самое полное описание жизни островитян и сопровождавший сборщика налогов во время инспекционной поездки, пишет, что 180 жителей острова съедали в неделю 16 000 яиц, а за год — 22 600 морских птиц[751]. Аналогичный уровень потребления отмечен в начале XIX века, когда «воздух был полон пернатых», согласно описанию 1819 года. «Море покрыто ими, дома украшены ими… Город вымощен перьями… Островитяне выглядят так, словно их вымазали в смоле и вываляли в перьях; перьев полны их волосы, перьями покрыта одежда… Повсюду запах перьев». Хирта считалась местом, «где питаются лучше всех в мире. Я говорю правду, хозяин»[752]. Для представителя обычной цивилизации Хирта стала бы адом, но для поедателей птиц она была подлинным раем. В конце XIX и начале XX веков, когда миссионеры и чиновники силой повернули остров к цивилизованной жизни, обитатели этого не перенесли: последние его жители эмигрировали в 1930 году. Теперь это только птичий остров.

Поэтому кажется счастливым то обстоятельство, что самоизоляция даже среди островитян встречается очень редко: обычно островитяне в поисках богатства смотрят на море, а не ищут его на острове. Вероятно, самую определенно ориентированную на море цивилизацию в мире можно встретить в Полинезии и Меланезии; здесь вопреки ограниченности материалов цивилизация благодаря отваге и технической изобретательности островитян распространялась по ветру — беспрецедентный навигационный подвиг. Это была поистине морская цивилизация, основанная на завоевании той части биосферы, которая наиболее враждебна человеку, — или по крайней мере на компромиссе с нею. Европейские мореплаватели, открывшие в XVIII веке острова Южных морей, вначале не оценили масштаб и природу этих достижений. Полинезийцам они отвели роль благородных дикарей. «Принца» Оман, бродягу и неудачника на родных островах, в 1774–1776 годах принимали в Англии как знаменитость, герцогини хвалили естественность и грациозность его манер, сэр Джошуа Рейнольдс в портрете этого «принца» пытался передать уравновешенность и природную мудрость. Ему приписывали многочисленные шедевры естественности, как, например, в Кембридже, в колледже Св. Марии Магдалины, когда ему предложили понюхать табак, он ответил: «Нет, спасибо, сэр, мой нос не голоден», или когда он превзошел Фанни Бёрни изяществом застольных манер и она пришла к выводу, «как многое может сделать Природа без Искусства»[753]. Другой «принц» — Ли Бо с острова Палау в Микронезии — еще более преуспел в сборе комплиментов своей галантности; когда в 1783 году он умер от оспы, его похоронили в Ротерхитском соборе под надписью:

Остановись, читатель! Природа ждет твоих слез —

Здесь погребен мой принц Ли Бо[754].

Те, кто посещал острова Тихого океана, находили здесь сад наслаждений, каким изобразил эти острова Уильям Ходжес, сопровождавший в 1772 году капитана Кука. В его изображении Таити — восхитительный мир с нимфами на заднем плане: одна из них зазывно повернулась татуированным задом, другая плывет на спине под сверкающим покровом воды. Сексуальное гостеприимство островов подвергло серьезному испытанию дисциплину людей Кука и совсем уничтожило ее у экипажа капитана Блая. Оно стало существенной составляющей сообщений моряков об этих островах — не знающий стыда рай чувственных наслаждений, как его превозносил Джордж Гамильтон, хирург экспедиции 1790 года:

То, что поэты воображали принадлежностью рая или Аркадии, осуществилось здесь, где земля без приложения труда производит пищу и одежду, где деревья отягощены богатейшими плодами, под ногами природа расстелила ковер ароматных цветов, а красавицы всегда готовы заполнить ваши объятия своей любовью[755].

На французских гравюрах, изображающих остров Пасхи, мы видим, как туземцы в классических позах развлекают иностранцев, вместе с ними разглядывают документы и, когда подобает, обмениваются любовными взглядами под величественным взором огромных каменных статуй. За день до того, как одиннадцать его моряков были убиты на Самоа, Лаперуз назвал эти острова «домом блаженства» «самых счастливых людей на земле… спокойных и серьезных на лоне отдыха», где можно найти архитектуру «не хуже, а иногда и лучше, чем в Париже». Даже остров Пасхи, по отношению к которому Лаперуз проявляет меньший энтузиазм, он считает родиной цивилизации и отмечает проявления цивилизационных грехов — в частности, в поведении местных сводников, которые пытались продать гостям тринадцатилетнюю девочку вопреки ее желанию[756]. Короче говоря, в южных морях царило то сочетание свободы и вседозволенности, какое облагораживало варварство в глазах соответственно расположенных гостей[757].

Однако подобные романтические снисходительные представления не соответствовали действительности. Они основывались на оценке материальной культуры сухопутной жизни островитян, где человек почти не бросал вызов природе и времени, где не изготовляли даже глиняную посуду и где — на большинстве островов — не существовало политических институтов, которые могли бы распознать европейские наблюдатели. Но достижения цивилизации южных морей можно оценить только в море: искусство навигации и кораблестроения островитян приближалось к совершенству; их мастерство навигаторов оставалось беспрецедентным в мире, а их система записи информации на тростниковых картах для своих целей так же хороша, как любая другая обычная система письма.

Разумеется, достижения не были одинаковыми на всем обширном пространстве: наиболее активно под парусами ходили на Каролинских и Маршалловых островах, на Тробриандских островах и островах Тонга; однако на Аньюта плавания были почти робкими, обычно ограничиваясь островом Тикопиа в семидесяти милях, а в редких случаях — двухсотмильным переходом до Новых Гебрид. Больше того, жители Аньюта почти не умели плавать против ветра, они шли под полным парусом, а потом гребли назад против ветра[758]. Тем не менее можно представить себе общую картину морской культуры, типично развивавшейся на малых островах южных морей.

Вечером накануне начала работы строитель каноэ с традиционными песнопениями укладывал свой топор в тайное святилище. После пира — съедали жирную свинью, посвященную богам, — он на следующий день вставал до рассвета, чтобы выбрать и срубить дерево, при этом постоянно наблюдая за знамениями. Для долгого плавания он будет строить аутриггер, или каноэ с двойным корпусом, оборудованное парусом в форме когтя на мачте и с легкой оснасткой. Корабль будет управляться с помощью весла на корме или «доски-кинжала», которую опускают в море у носа, чтобы повернуть по ветру, или у кормы, чтобы плыть против ветра. Достаточно экипажа из шести человек: два гребца, матрос на парусе, вычерпыватель, сменщик, который может браться за любую работу, если понадобится, и — самый главный из всех — штурман, которому годы опыта позволяют без инструментов отыскивать путь по звездам в обширном Тихом океане[759].

Историки прежде отказывались признавать, что древние жители Полинезии и Меланезии могли преодолевать тысячи миль открытого океана иначе, как «дрейфуя» в случайном направлении. Но культура плаваний отражена, например, в эпосе о героических путешествиях и в каннибальском пире в честь мореплавателей с острова Тонга, приплывших с островов Фиджи, свидетелем которого был в 1810 году английский моряк. Островитяне также, подобно викингам, практиковали морское изгнание и согласно их собственным легендам совершали долгие морские паломничества ради отправления священных обрядов. Таитянский навигатор Тупайя, которым восхищался капитан Кук, знал почти обо всех островах и архипелагах океана.

В самом героическом предании рассказывается о Хьюите-Рангироа, чье плавание, возможно в середине VIII века, привело его между огромными белыми скалами, выраставшими из чудовищного моря, к месту, где его остановили непроходимые сплошные льды. Некоторые мифы приписывают открытие Новой Зеландии богоподобному Мауи, который собственной кровью приманил огромного ската; более человечный и понятный образ — Кьюпе, который утверждал, что в плавании с Раратогни, вероятно в середине X века, его вело видение, посланное верховным богом Ио. Возможно, однако, что он следовал за мигрирующими длиннохвостыми кукушками или, как говорится в одной из версий легенды, гнался за гигантским головоногим, укравшим его приманку[760]. Оставленные им указания направления таковы: «пусть курс будет правей заходящего солнца, луны или Венеры в феврале». В качестве пищи мореплаватели брали с собой сущеные фрукты и рыбу, кокосовые орехи и пасту, сделанную из плодов хлебного дерева, кумары и других растений; запасы были ограниченны, и, вероятно, морякам приходилось подолгу голодать. Воду — очень немного — перевозили в тыквах, выдолбленных стволах бамбука или мехах из морских водорослей.

Их корабли выдерживали курс с помощью средств, которые и представить себе не может моряк, привыкший к современной технологии. Полинезийские навигаторы буквально чувствовали свой курс. «Перестань смотреть на парус и рули по ощущению ветра твоей щекой» — традиционный совет навигатору, записанный в 1970-е годы. Некоторые навигаторы имели привычку ложиться на дно лодки и «чувствовать» по ночам движение океанской волны. Согласно европейскому свидетелю XVIII века самым чувствительным местом считались мужские яички. Рулевой ощущал изменения направление ветра в несколько градусов по отношению к волнам, принесенных издалека ветром, и сверялся с тростниковыми картами; некоторые из таких карт с Маршалловых островов дошли до наших дней. Хотя океанские течения невозможно ощутить, полинезийские навигаторы очень многое о них знали: житель Каролинских островов, которого расспрашивали уже в наше время, знал о течениях в окружности до двух тысяч миль.

Но прежде всего они определяли свою широту по солнцу и поддерживали курс по звездам. Навигаторы с Каролинских островов определяли свое местоположение по шестнадцати группам путеводных звезд, чье движение они запоминали с помощью ритмичных песен: в дошедших до нас примерах навигация сравнивается со «сбором плодов хлебного дерева» — звезда за звездой. Согласно наблюдениям испанского моряка в 1774 году они умели точно определить расположение каждой из таких звезд и с их помощью находили по ночам нужную гавань, где могли бросить свой коралловый или каменный якорь[761].

Пережившие изоляцию: Гавайские острова и остров Пасхи

Самые смелые моряки, вероятно, могли заплывать очень далеко, и это, возможно, объясняет, почему — по стандартам, обычно применяемым к цивилизациям, — мы находим самые поразительные примеры обществ, основанных полинезийцами, из самых дальних пределов их плаваний: в Новой Зеландии, на Гавайских островах и на острове Пасхи. Последняя пара представляет исключительную аномалию в истории цивилизации: они нарушают то правило, что изоляция приводит к застою. Если бы история всегда развивалась в соответствии с предсказаниями, сделанными на основе обычных выводов — тем более на основе теоретических моделей, большая часть которых совершенно бесполезна, — все крайности полинезийского мира ждала бы судьба подобная судьбе островов Гатама. Крошечный архипелаг в пятистах милях у востоку от Новой Зеландии — самое дальнее место, куда могли добраться в этом направлении мигранты. Южная широта, холодный климат, недостаток пространства делают эти острова непригодными для земледелия; но в озерах на островах живет множество угрей, в бассейнах, оставленных приливами, размножаются моллюски, а окружающий океан изобилует рыбой. Люди здесь полностью подчинены природе: их немного, и число их не растет; живут ойи за счет сбора моллюсков или ловли рыбы у берегов, пользуясь для этого простейшей технологией; свою добычу забивают дубинками до смерти. Насколько нам известно, у них не было никаких контактов с внешним миром, пока в 1835 году (ужасное подобие европейского империализма) на них не напали маори, перебив большинство и поработив остальных[762].

Первые колонисты Гавайских островов и острова Пасхи, должно быть, тоже испытали воздействие изоляции. Их острова так далеко отстояли от первоначального полинезийского мира, что, подобно маори, они утратили с ним контакт и развили своеобразную культуру, не поддающуюся классификации. Они были изолированы не только обширными расстояниями, которые отделили их от всего мира, но и условиями плавания: при обычных условиях к ним невозможно добраться под парусами. Тихий океан обладает самой регулярной в мире системой ветров, и эти острова так далеки от обычных маршрутов европейцев, что корабли столетиями плавали по своим путям, прежде чем натолкнулись на них[763]. Маршруты, которыми на них пришли первые колонизаторы-полинезийцы, до сих пор не известны (археологические данные позволяют предположить, что Гавайские острова были заселены в середине первого тысячелетия н. э., а остров Пасха — примерно в 800 году)[764]. Изоляция острова Пасхи — тот предполагаемый факт, что в течение нескольких столетий никто не посещал этот остров, — отражен в культе мигрирующих птиц: божество в виде человека-птицы — типичный сюжет петроглифов; ежегодный прилет на остров стай оглушительно кричащих коричневых крачек отмечался ослаблением табу, соревнованиями в добывании яиц и обрядами разжигания огня и жертвоприношениями[765].

Изоляция обычно приводит к обеднению культуры: без обмена идеями и без свежих стимулов технология перестает использоваться и забывается (см. выше, с. 76, 404). Однако на Гавайях самая разветвленная во всем полинезийском мире система интенсивно возделываемых полей; она способна прокормить двести тысяч человек. На острове Пасхи, как известно сегодня каждому школьнику, существовала «загадочная цивилизация», которая привлекала в равной степени ученых и мошенников: первых влекло любопытство, вторых — стремление к сенсации. Попытки найти источник цивилизации острова Пасхи заводили в такие дали, как Перу и космос; однако ее полинезийское происхождение не вызывает никаких сомнений. В культуре острова нет ничего несовместимого с полинезийским происхождением, за исключением выращивания сладкого картофеля: но хронология появления этого растения проблематична и до сих пор не установлена. Вероятно, цивилизация, создавшая знаменитые монументы и разработавшая письменность острова Пасхи, не была знакома с этим растением.

Первые рассказы европейцев о Гавайях полны похвал местным земледельцам. В полевых записях экспедиций 1770-х и 1790-х годов множество описаний полей, окруженных оросительными каналами и каменными стенами, «построенными с точностью, близкой к элегантности», засаженных таро, хлебными деревьями, сладким картофелем, сахарным тростником и кокосовыми пальмами и расположенных с такой точностью, что наблюдатели считали это верным признаком цивилизованности; местные дороги «сделали бы честь любому европейскому инженеру»[766]. На гравюре, сделанной на основе отчета экспедиции Ванкувера в начале 1790-х годов, система полей расположена так аккуратно, что возникает подозрение: может, изображение сознательно подогнано под европейский идеал? Однако и сегодня, когда поля больше не возделываются, их аккуратное расположение можно увидеть в полдень при свете солнца со склонов гор Хуалалаи или Кохала[767]. Более того, из всех полинезийских цивилизаций только на Гавайях получило развитие разведение рыб. В решетку полей и бассейнов были встроены другие сооружения цивилизации. На массивных каменных платформах возвышались симметричные храмы, и строительная техника позволяла возводить оборонительные сооружения в два или три человеческих роста[768]. Первые европейские посетители видели не только политическую организацию, но и начало создания всеостровной империи — процесс, завершившийся в 1795 году, когда первый император Камехамеха нанес поражение своим последним врагам. Письма не было, но существовал огромный корпус литературных текстов и энциклопедий практических знаний, который сохранялся в памяти.

В подобной изолированной по отношению к остальному миру позиции своеобразная цивилизация могла возникнуть только при эксплуатации разнообразного окружения. Гавайи называют «музеем эволюции». Архипелаг — средоточие разнообразных микроклиматов и уникальных видов, распространенных по берегам и болотам, некогда кишевшим птицами, по высокогорьям и лесам, где много материалов для изготовления веревок и покрытия домов[769]. Первым колонистам, вероятно, прибывшими с низких и однообразных Маркизских островов, Гавайи радушно демонстрировали разнообразный рельеф и многообразие красок — от темной зелени лесов до красного обрамления вулканов и белоснежных вершин[770]. Кажется очевидной причина, по которой Гавайи сумели преодолеть изоляцию: это произошло благодаря щедрости природы.

С другой стороны, остров Пасхи — великолепный пример того, как цивилизация может развиться в изоляции без помощи среды. Площадь острова всего 64 квадратных мили. Если не считать острова Питкерн в 1400 милях отсюда, этот остров на протяжении всей истории оставался необитаемым, земли ближе чем 2300 миль, нет. Островной рельеф скромный, он поднимается до 1600 футов над уровнем моря, но без глубоких долин, где могли бы создаваться отложения плодородной почвы. Большую часть года идут дожди, но пористая земля поглощает влагу, а ветер высасывает ее из почвы. Единственное съедобное растение, которое росло здесь до появления колонистов, — небольшая пальма, дающая орехи; заросли этой пальмы когда-то покрывали весь остров. Нет рифов, где обычно водится морская живность, и нет бассейнов, заполняемых приливом; рыбу приходится ловить в открытом море.

Вопреки утверждениям любителей чудес здесь не такие уж трудные условия для существования цивилизации. Но, подобно собаке, идущей на задних лапах, цивилизация здесь достигается ценой усилий, выходящих за границы рационально возможного. Самый поразительный аспект этой культуры — письмо ронгоронго. Никакого аналога ему нет во всем тихоокеанском островном мире. Тайна продолжает оставаться неразгаданной: ни одну из дошедших до нас надписей так и не расшифровали. Сама уникальность этой письменности свидетельствует о том, что это местное изобретение; незнание современными островитянами этого письма говорит о том, что оно было инструментом элиты и оказалось недолговечным. Возможно и другое объяснение. Поскольку до начала XIX века не было известно ни о каких надписях и поскольку миссионерам и этнографам не удалось найти ни одного туземца, который захотел бы или сумел их прочесть, возникло широко распространенное среди ученых подозрение, будто надписи — постконтактный артефакт, сочиненный местными имитаторами; это следствие сопротивления местных жителей европейскому образу жизни, после того как сила письменности была продемонстрирована при подписании договора с представителями Испанской империи в 1770 году. Хотя ученые уделили этой теории большое внимание, я нахожу ее совершенно невероятной; испанские офицеры, подписавшие договор, свидетельствуют о существовании «местных букв»; некоторые подписи под договором идентичны образцам на таблицах, известным с начала XIX века[771].

На фоне необычности таблиц ронгоронго большинство аспектов местной материальной культуры кажутся самыми заурядными и распространенными. Островитяне жили в тростниковых хижинах, но выкладывали стены ям камнем и строили постоянные каменные сооружения (впрочем, «сооружение» слишком сильное слово) для сбора дождевой воды и защиты растений от ветра[772]. Для общинных ритуалов и пиров они воздвигали каменные платформы, на которых возводили деревянные дома в форме перевернутого каноэ; возможно также, это изображение влагалища: подобные изображения — любимая тема создателей петроглифов (?)[773]; в некоторых домах крышу поддерживали каменные столбы. По стандартам других полинезийских островов и Новой Зеландии эти сооружения примитивны и обеднены недостатком материалов. Однако когда речь заходит о каменных монументах, жители острова Пасхи образуют совершенно особый класс.

Знаменитые статуи, которые они воздвигали на каменных платформах, не обнаруживают радикальных отличий от резных монолитов на других полинезийских островах; но они гораздо крупнее, их больше, а лучшие из них отличаются исключительной свободой созидания и уверенностью скульпторов. На небольшом острове с немногочисленным населением сооружение большого количества монументальных скульптур должно было стать подлинно общим делом. В каменоломне Рано Рараку, в кратере погасшего вулкана, вырубали и полировали столбы весом от тридцати до сорока тонн. На задней стороне такого столба оставляли что-то вроде киля; он помогал перетаскивать столбы на деревянных полозьях или катках, а может, и на волокушах. До сих пор сохранились столбы, на которых закрепляли веревки. По расчетам, для изготовления и доставки самых крупных статуй необходимы были усилия тридцати человек на протяжении года. Девяносто человек, работая в течение двух месяцев, могли бы увезти столб за четыре мили от каменоломни. Столько же человек за три месяца могли бы воздвигнуть статую на платформе. Статую среднего размера отряд в семьдесят человек мог перевезти за неделю, но тонкая операция подъема и ее установки на место все равно заняла бы от двадцати до тридцати дней. Это были дорогостоящие операции, но при наличии времени их могла осуществить одна большая семья (если смыслом было почитание предков) или примерно четыреста человек, объединившие силы в труде и доставке необходимого[774].

1. Меса-Верде, штат Колорадо: когда цивилизация каньонов угасла, «жители ушли далеко от полей, в горы» (см. с. 91).

2. Настенный рельеф, Чан Чан: характерно жесткая, упорядоченно эстетическая дисциплина противостояла Эль-Ниньо и сопротивлялась инкам (см. с. 93).

3. Мечеть Джаны, «огромное сооружение из гладкого кирпича-сырца, похожее на конфету», в Сахеле — цивилизация самого обширного района травянистых степей на земле (см. с. 131).

4. Договор ирокезов с деревьями заключался с помощью «ложных лиц» духов леса, которые во время ритуалов надевали шаманы (см. с. 199).

5. Уникальная внешность ранней цивилизации болотистых земель в Центральной Америке: закругленные формы, монументальные фигуры, материалы, добытые благодаря «коммерческому подходу» (см. с. 221).

6. Дворцовая утварь власти и великолепия из Бенина XIX века: леопард из слоновой кости, с инкрустацией из медных дисков и зеркального стекла (см. с. 246–248).

7. В надгробных портретах из Фаюма свобода техники и творчества римского провинциального искусства освежает древнеегипетские погребальные традиции (см. с. 289).

8. Преобразованная природа: церкви в Лалибеле высечены в скалах в попытке воплотить увиденный королем небесный Иерусалим (см. с. 378).

9. Тарксьен, Мальта: древнейшие монументальные каменные здания в мире: крайняя расточительность, неожиданно возникшая и недостаточно проясненная (см. с. 422–424).

10. Эстетика, отразившаяся в произведениях героических норвежских ювелиров, эволюционировала от натурализма к абстракции, от язычества к христианскому волшебству, соединив солнце и крест (см. с. 448).

11. Культ вина у северных кельтов требовал вместительных сосудов, сделанных по средиземноморским образцам, с богатыми украшениями и экзотической инкрустацией (см. с. 460).

12. Лас-Вегас: архитектура электрического освещения на Фримонт-стрит. Наследник древней традиции городов в пустынях юго-запада Америки (см. с. 86).

13. Столбовая дорога цивилизаций: шелковый путь «монгольского мира», приписываемый картографу с Майорки Креску Абрахаму (см. с. 102–107).

14. «В перерыве между битвами» на золотой вазе скифской работы примерно V века до н. э. Цивилизация богатства, технической смелости и широких контактов (см. с. 150).

15. Юрта киргиза, принадлежность образа жизни, который распознается в описаниях степной культуры, относящихся к XIII веку (см. с. 161–162).

16. Фабрика селитры в XVIII веке: двусмысленное изображение ранней индустриализации, романтической, героической, зловонной, на картине Дюрамо (см. с. 264).

17. «Страстная геометрия»: организованное воображение на фреске в Катал-Хююке, одном из древнейших поселений, претендующим на городской статус (см. с. 266).

18. Даже на фотографии, где люди специально позируют, видны традиционные черты сотрудничества в тяжелом труде в современной сельскохозяйственной культуре Тайваня (см. с. 314).

19. Характерная озорная, шутовская скульптура ацтеков: обезьяна-слуга ветра, изображенная в момент испускания газов (см. с. 353).

20. Смерть путем жертвоприношения культурного героя, известного по имени-глифу как 8—Олень Тигриный Коготь; вероятно, относится к началу XII века (см с. 348).

21. Процесс цивилизации, 1836 г. Даже на картине сочувствующего Дютро тасманиец, в одежде и с украшениями, изображен с диким, загнанным взглядом (см. с. 404).

22. Великолепие малого острова: гондола дожа, изображенная в 1710 году Карлеварисом, отправляется на ежегодную церемонию брака Венеции с морем (см. с. 431).

23. Кольцо Бродгара, Оркнейские острова: «общество солнцепоклонников в холодном климате» или место рождения мегалитической цивилизации атлантического края Европы? (см. с. 457).

24. Бальтазар Ван дер Лет изображает «острую форму цивилизационного синдрома» — перегруппировку и скрещивание продуктов природы и объектов желания (см. с. 466).

25. Памятники морским путешествиям Сайлендры на Яве вырезаны на камнях Боробудура — реалистически изображенный корабль с растяжкой с уключиной несет героя-купца к Будде (см. с. 488).

26. Эстетика Чола в змеиной грации, чувствительности, тонкости и непревзойденном искусстве мастеров, создателей бронзовых статуэток Шивы и Парвати (см. с. 494).

27. Джайнизм — религия «подъема капитализма»? Раннее развитие морской торговли в Гуджарате позволило оплатить строительство знаменитых храмов Сатрунджайи (см. с. 497).

28. Преобразование античности. Необычный мавзолей Теодориха: германский курган, увенчанный шлемом, или игриво-эклектичная позднеримская усыпальница? (см. с. 543).

29. Медитация и интоксикация. Картина By Вея отражает напряжение среди его покровителей: конфуцианский гуманизм, даосское преклонение перед природой (см. с. 575).

30. Запад на востоке: богатый синкретизм шкатулки слоновой кости из Шри-Ланки. Португальский муж, гибридная пища и столовые манеры (см. с. 585).

31. Атлантический фрагмент: «Плащ Поухатана», оленья кожа, добыча Джона Смита из руин доевропейского Нового Света (см. с. 616–620).

32. Под вулканом: новые города типа Антигуа обеспечивают непрерывность развития доевропейской городской цивилизации Америки (см. с. 636).

33. Океанская цивилизация: трансатлантическое культурное движение до появления рэгтайма было односторонним: рэгтайм — первая культурная форма, созданная в Америке и пошедшая на экспорт (см. с. 642).

34. «Поцелуй» Бранкузи: новое открытие Западом примитивной эстетики под воздействием культурно-релятивистской антропологии (см. с. 645).

35. Разочарование в индустриализации, отмеченное Доре: масса «калек, бездомных, отчаявшихся, эксплуатируемых, больных, несчастных, укутанных в тряпье и замерзающих» (см. с. 657).

Рядом с платформой сооружали земляную насыпь с подпорной стеной из бревен; выкапывали яму, в которую следовало опустить статую — ее ставили на край склона и спускали в яму, поддерживая веревками. Самая большая такая платформа — сейчас ее смыло приливной волной — достигала 150 футов в длину, а соединявшийся с ней подиум был длиной 525 футов. На платформе стояли 15 статуй[775], в большинстве своем увенчанные красными «навершиями» — сложными каменными головными уборами из материала, добытого в другой каменоломне; вероятно, они изображали красные тюрбаны островитян самого высокого положения[776]. Добавлялись белые коралловые глаза; они наделяли статуи властным взглядом и придавали им видимость жизни. Время шло, и статуи становились все больше — явный признак соревновательной инфляции, которая поднимала цену сооружений. И вдруг, совершенно неожиданно, в разгар производства вся система рухнула. На платформах осталось около шестисот статуй и — словно для того, чтобы усугубить загадку, — еще сто пятьдесят лежат в каменоломне неоконченными, на разных стадиях производства. Ко времени появления первых европейских наблюдателей все это было уже покинуто, и, если платформы когда-то и были сценой ритуальной деятельности, никто эту деятельность не наблюдал и не оставил о ней записей.

Гордые монолиты, непочтительно брошенные, оставленные лежать в небрежении, и до сих пор не расшифрованные надписи, вопиющие с таблиц, кажутся реликтами века, к приходу первых европейцев уже минувшего. Грамотность и идеология — всегда жертвы Средневековья. Мы не можем восстановить обстоятельства, при которых начался «темный век» острова Пасхи. Ввиду его отдаленности причиной вряд ли могло стать вторжение извне. Хрупкое экологическое равновесие и ограниченные источники пищи делают самыми естественными объяснениями природные катастрофы, голод и социальную революцию — в любом сочетании. Когда-то в прошлом на острове жила элита наблюдателей за звездами, наслаждавшихся на пирах мясом черепах и дельфинов[777]. Если таблицы ронгоронго — подлинно древние, для их изготовления необходим был один комплекс профессиональных навыков, для создания каменных статуй — другой. Свидетельства организации соперничающими группами масштабных работ как будто говорят о своеобразной целеустремленности, достигаемой с помощью принуждения. Заманчиво представить себе акт коллективного отказа от идеологии, смотревшей глазами статуй. Когда леса вырубили, птицы повывелись, а земледелие и ветры истощили почву, удовлетворять амбиции творцов статуй стало все труднее. Период возведения статуй длился примерно восемьсот лет. Удивительно не то, что исчезла элита, возглавлявшая это созидание, а то, что социальная структура, поддерживавшая это строительство, просуществовала так долго.

Гнездо ветров: Алеутские острова

Тому, что делали полинезийцы на юге Тихого океана, нашлась аналогия в северной части того же океана у алеутов. Их острова пользуются недоброй славой у моряков, вынужденных прибираться среди терзаемых бурями скал и заснеженных рифов. Для всех, кто не любит холод, мокрый снег и туман, не выносит страшных ураганных ветров, дующих в горах и истязающих море, местный климат становится настоящей пыткой. Перепад температур невелик, летом столбик термометра редко поднимается выше 50 градусов по Фаренгейту, зимой обычно держится в районе двадцати градусов. Природный комплекс — переменчивые скалы, действующие вулканы, ледяные горы, мили сверкающей окаменевшей лавы, а также отсутствие плодородной почвы — казалось, рассчитан на то, чтобы помешать любым попыткам человека поселиться здесь.

Даже сами жители островов относятся к своей родине неоднозначно: их легенды утверждают, что они пришли сюда из краев, где не бывает зимы и откуда их изгнала война. Однако острова не лишены привлекательности, которая сделала их родиной замечательно изобретательной древней культуры. Эта культура почти без изменений просуществовала тысячи лет; кое-где культурный слой под нынешними поселениями достигает двадцати пяти футов.

Алеутские острова протянулись в Тихом океане от Сибири до Аляски примерно вдоль пятьдесят второй и сорок третей параллелей; но по сравнению с негостеприимными материковыми землями они кажутся в высшей степени обитаемыми. Японское течение делает температуру относительно высокой. Противоположное течение приносит из Северного Ледовитого океана холодную воду, и это делает архипелаг местом встречи рыбы и китов, тюленей и морских львов, которые охотятся на рыбу: море вокруг Алеутских островов достаточно богато, чтобы прокормить прирожденных морских охотников; вероятно, во время первого контакта с русскими местное население достигало двадцати тысяч человек. Хотя земледелие здесь невозможно, у берегов растут съедобные водоросли, а на небольших участках, удобренных птичьим пометом, можно найти ягоды и травы. Они помогают сбалансировать рацион, обеспечиваемый морем, и составляют фармацевтическую основу знаменитой алеутской традиционной медицины. Когда в 1955 году Тэд Бэнкс с целью сбора образцов растительности прибыл на средний остров Атку и расположенный чуть западнее Умнак, вождь и старейшины показали ему, как собирать и готовить средства от мышечной боли, от ушибов, запора, внутреннего и внешнего кровотечения, боли в животе, боли в горле и одышки[778].

Хирургия алеутов, также знаменитая, в XIX веке вызывала восхищение у русских ученых-очевидцев. Работали хирурги каменными ножами, костяными иглами и нитями, сделанными из кишок и сухожилий рыбы и морских львов; с помощью таких инструментов они проводили операции, казавшиеся западным хирургам слишком рискованными. Они могли заставить легкое опасть, проткнув его костяной иглой. Практические познания в анатомии они получали тем же эмпирическим путем, что и традиционные европейские медицинские школы: расчленяли тела рабов и погибших в боях. При подготовке к мумифицированию они извлекали внутренние органы покойников[779].

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Как попасть на остров Пасхи?

Из книги Остров Пасхи автора Непомнящий Николай Николаевич

Как попасть на остров Пасхи? С 1980 года туризм стал немаловажной статьей доходов островитян, а в 1998-м число приезжавших на остров за год перевалило за двадцать одну тысячу. В основном это были граждане Чили (остров является территорией этого государства) США. Германии и


Европейцы приходят на остров Пасхи

Из книги По незнакомой Микронезии автора Стингл Милослав

Европейцы приходят на остров Пасхи С тех пор как европейцы открыли для себя остров Пасхи, это место стало попеременно приносить и радость, и разочарования для всего мира. Хотя, конечно, все радикально изменилось после первого приезда европейцев, и тем более после


ОСТРОВА СЕНЯВИНА

Из книги Очарованные Гавайи автора Стингл Милослав

ОСТРОВА СЕНЯВИНА Побывав в «сердце» Колонии, где возвышается построенный испанцами католический храм, я отправился в портовую часть административного центра Понапе с евангелической церковью, сооруженной в новоготическом стиле. Я хотел встретиться с пастором


ЛАВА ПОСРЕДИ ОСТРОВА, ОСТРОВ СРЕДИ ЛАВЫ

Из книги Колесницы богов автора Дэникен Эрих фон

ЛАВА ПОСРЕДИ ОСТРОВА, ОСТРОВ СРЕДИ ЛАВЫ Отправив назад, в Хило, все свои вещи и прихватив с собой лишь самое необходимое, я снова двинулся на Килауэа. Сначала я шел к Мауна-Улу по дороге, которую здесь называют «Чейн ов крейтерз роуд». Она тянется километров на десять вдоль


Два «Острова»

Из книги Древняя Греция автора Ляпустин Борис Сергеевич

Два «Острова» Почти одновременно в начале нашего века двумя замечательными композиторами были созданы два музыкальных произведения с необычными названиями — «Остров радости» и «Остров мертвых». Первый из этих островов был создан французом Клодом Дебюсси, второй —


Глава 12 Гиганты острова Пасхи

Из книги Судьба эпонимов. 300 историй происхождения слов. Словарь-справочник автора Блау Марк Григорьевич

Глава 12 Гиганты острова Пасхи Открытие. — Голландцы в образе богов. — Тур Хейердал и доказательство. — Тупые инструменты и незаконченные статуи. — Компьютерное моделирование делает это возможным. — Там, где строгают, падает стружка. — Пуп Земли. — Яйца и


Маршалловы острова

Из книги Микенцы [Подданные царя Миноса] автора Тейлор Уильям

Маршалловы острова государство в северной части Тихого океана, на одноименном архипелаге; состоит из 34 островов; население – свыше 56 тыс. человек. Название – по имени Дж. Маршалла.Джон МаршаллJohn Marshall (1748–1819)английский капитан. В 10 лет его отдали в подмастерья. Всю свою


Сейшельские острова

Из книги Запросы плоти. Еда и секс в жизни людей автора Резников Кирилл Юрьевич

Сейшельские острова островное государство в Индийском океане немного южнее экватора, примерно в 1600 км к востоку от Африканского материка, северо-восточнее Мадагаскара. Название – по имени Ж. М. де Сешеля.Жан Моро де СешельJean Moreau de S?chelles(1690–1761)французский государственный


Фолклендские острова

Из книги Великие тайны и загадки истории автора Брайан Хотон

Фолклендские острова (также Мальвинские)архипелаг в юго-западной части Атлантического океана, расположеный в 483 км от побережья Южной Америки и 1080 км от британской заморской территории Южная Георгия и Южные Сандвичевы острова. Административный центр и единственный