Глава 2 Убийца на убийце сидит…

Глава 2

Убийца на убийце сидит…

Но в Средней Англии законы и современные обычаи все же создали некую уверенность в безопасном существовании даже для нелюбимых жен. Здесь не допускается убийств, слуги здесь — не рабы, а в аптеке здесь вам не продадут яда или снотворного зелья так же легко, как порошок ревеня.

Джейн Остин. Нортенгерское аббатство, 1818[9]

Если бы в Англии во времена Джейн Остин жили и работали несколько Лукуст, все было бы отнюдь не так патриархально, как она описала, — слишком уж у многих в те годы была потребность в услугах подобного сорта,. Так, в том же номере газеты «Таймс» за 1859 год, где рецензировалась книга Чарлза Дарвина «Происхождение видов», можно было прочесть и рассчитанную на развлечение читателей заметку из зала суда по бракоразводным делам, которая позволяет составить представление о том, на что приходилось пускаться тогда супругам, желавшим развестись. Требовалось приводить целые толпы свидетелей, готовых рассказать судьям, как они якобы своими собственными глазами лицезрели, что именно обе стороны проделывали в парке, да еще и в полуодетом виде… Только тогда судейские умы могли прийти к одному-единственному, непреложному выводу: в кустах восторжествовал порок! Ведь в викторианской Англии требовалось совершить совершенно скандальный адюльтер, продемонстрировав стальное, несгибаемое намерение избавиться от своего супруга или супруги, или же обе стороны, то есть оба супруга, должны были вступить друг с другом в сговор, дабы оказалось возможным привести те самые доказательства, которые требовал закон — а закон между тем был настроен совершенно беспощадно, желая каленым железом выжигать как раз саму возможность какого-либо уговора между сторонами в процессе.

В те дни, когда более гуманных бракоразводных законов еще не существовало в природе, эта непреклонная строгость закона сплошь и рядом приводила лишь к тому, что куда проще было обратиться за помощью к склянке с ядом. Конечно, существовали и отвесные утесы, с которых всегда кто-то мог иной раз упасть, оступившись или споткнувшись; имелись и купальни, где тоже иной раз, бывало, утонет чей-то супруг или супруга, однако яд предоставлял возможность куда спокойнее совершить все втайне, а к тому же если очень повезет, то смерть близкого могла быть интерпретирована как результат любой из доброй дюжины естественных причин.

Это явление встречалось, однако, отнюдь не только в Северном полушарии. Альфред Рассел Уоллес[10], коллега Дарвина, во время своих многочисленных путешествий встречал аналогичное поведение в других культурах. Вот что он писал о том, что сам видел и слышал в Дили (тогда эта территория на одном из островов Индонезии называлась Португальским Тимором);

Когда я был там, все тамошние жители выражали свою уверенность в том, что два офицера отравили мужей тех женщин, с которыми у них была продолжительная любовная интрижка; это мнение еще больше подкреплялось тем обстоятельством, что офицеры стали открыто сожительствовать с ними сразу после смерти своих соперников. И никому не приходило в голову выказать осуждение подобному преступлению или, более того, вообще счесть это преступлением, поскольку мужья этих женщин были из низших каст, а значит, им и полагалось освободить дорогу, чтобы не быть помехой для тех, кто был выше их по своему положению в обществе.

Альфред Рассел Уоллес. Малайский архипелаг, 1869

Правда, ни один из этих умертвителей супругов не идет ни в какое сравнение с бакалейщиками, которые тайком фальсифицировали свой товар, или со зловредными пивоварами и промышленниками, с кем мы еще встретимся позже — ведь и они извели немало людей. Однако если хладнокровному убийце недостает шарма, то пожелавшие ради собственной корысти избавиться от ненавистного супруга или от кого-то еще из родственников все же вызывают определенное, пусть жуткое, варварское любопытство, в них своеобразный шарм присутствует. Рассмотрим всего двоих персонажей. Они и документы подделывали, и ядом воспользовались, чтобы устранить своих жертв, но и тот и другой обладали роковой притягательностью для всех, с кем пересеклись их пути. Каждый из них начал с Лондона, а завершил свои дни в Австралии: один из них был изобличен в плетении интриги с большим количеством петель, чем вам когда-либо встретится в книгах Чарлза Диккенса, а второго сам Диккенс повстречал в тюрьме.

Многие австралийцы сегодня испытывают известное удовлетворение, найдя у себя в генеалогическом древе какого-нибудь каторжника, поскольку они уже вконец уверили себя, будто драконовское государство везло за три-девять земель, на каторгу, горемык, укравших кусок хлеба, чтобы накормить своих голодных детей, либо за какие-то политические преступления. Да, попадались и такие «благопристойные» каторжники, это правда, однако их было ничтожно мало. Уголовники, попадавшие в Австралию, — это преступники до мозга костей, отчаянные, кровожадные злодеи, которым удалось уйти от виселицы, лишь признав вину за меньшее по значению преступление и согласившись на переезд за казенный счет далеко, за два океана, дабы попытаться исправиться. Причем исправляться предстояло на каторге на краю света (правда, с целой шеей). Это была хорошо продуманная система, она уже снабдила работниками сахарные плантации в Вест-Индии и в Америке, а теперь настал черед Австралии. Но хотя среди привезенных с Альбиона людей попадались порой вполне невинные личности, вроде первых организаторов профсоюзного движения или тех, кто желал накормить голодных в Англии, однако большая часть преступников, происходивших из «приличного общества», были такими же чудовищами, как Тоэл или Уэйнрайт.

Джон Тоэл, например, был вполне симпатичный, пусть несколько самовлюбленный честолюбец, который отчаянно желал быть принятым в религиозное «Общество Друзей», то есть к квакерам, однако те не зря слывут людьми умными, вот они сразу и распознали, что на самом деле кроется за поползновениями мистера Тоэла. Поэтому ему, коммивояжеру лондонской фармацевтической компании, приходилось лишь подражать их скромной одежде, известной под названием квакерского наряда, хотя все-таки ему удалось свести дружбу с некоторыми членами этого «Общества».

Не все яблоки в бочке одинаково хороши, и Тоэл познакомился с квакером по имени Хантон, который, хотя и торговал льняным бельем, дни свои окончил, дергая ногами на виселице в связи со своими успехами на стезе фальшивомонетчика. Однако это не устрашило Тоэла. Скорее даже вдохновило его на подвиги, и он двинулся по той же дорожке. Его целью стало заполучить в свое распоряжение клише, с которых он мог бы отпечатать ценные бумаги Банка Смита в Аксбридже. К счастью для Тоэла, банк этот принадлежал квакерам, которые принципиально выступают против смертной казни, поэтому когда его поймали, то была достигнута нужная договоренность, и Тоэла отправили за пределы Англии, где он и провел в колониях 14 лет.

Каторга тогда означала пребывание в тюрьме открытого типа, в которой преступники жили и работали, как и любой другой колонист. Умному преступнику это давало возможность начать свою жизнь заново, с чистого листа, а еще и немало заработать, даже порою сколотить даже целое состояние, и Тоэл попробовал пойти по такому пути: вскоре он опять стал искать общества квакеров и, несомненно, живописал им, сколь сильно его желание искупить свою вину. Но все же ему — тому, кому еще в Лондоне пришлось спешно жениться на собственной прислуге, забеременевшей от него, причем не по квакерскому обряду; ему, кого изобличили в попытке мошеннически опустошить банк, принадлежавший одному из членов «Общества Друзей»; ему, у кого теперь была содержанка в Сиднее, потребовалась бы особая сила убедительности…

В 1820 году Тоэл открыл в Сиднее аптеку, причем, сказать по правде, он довольно скупо поведал о своей квалификации в этой области — только то, что его «познания не были непрофессиональными, а опыт работы не был нерегулярным», однако в конце концов его дело стало процветать. Сведения о его благополучии достигли его жены, которая по-прежнему жила в Лондоне в отчаянной бедности. Она потребовала, чтобы семья воссоединилась, как это разрешало благосклонное государство, и вот уже довольно скоро она появилась в Сиднее, и это, разумеется, означало, что Тоэлу пришлось прекратить встречи с любовницей. Примерно в это самое время Тоэл достиг определенной известности, поскольку занялся показным уничтожением бочонков с ромом, содержимое которых он выливал в Сиднейскую бухту. А еще, когда Сидней посетили два видных члена «Общества Друзей», Джеймс Бэкхаус и Джордж Уокер, Тоэл отметил это особым событием — передал в дар «Обществу» участок земли, на котором, как он заявил, должен быть сооружен первый в Австралии молельный дом квакеров. (Правда, на самом деле этот акт дарения ни к чему не привел, потому что после казни Тоэла через повешение участок был продан, и в конце концов на этом месте оказалась построена синагога.)

Тогдашняя ситуация и большое везение помогли Тоэлу разбогатеть, однако жена его без конца болела, поэтому, едва срок его ссылки завершился, ему было разрешено проводить ее на родину, в Англию. Ее состояние ухудшалось, и он нанял для ухода медицинскую сестру, Сару Лоренс. Когда жена умерла, Тоэл сделал Сару своей любовницей и в результате имел от нее двоих детей. Но в 1841 году он женился на вдове квакера, Элайзе Катфорт, хотя «Общество Друзей» опять было недовольно тем, что их свадьба была сыграна за пределами квакерского кружка. По-прежнему надевая квакерское одеяние и притворяясь, будто он разделяет квакерские понятия о добродетели, Тоэл все же являлся в гости к Саре Харт, как звалась его новая дама сердца, жившая в Солт-Хилл, неподалеку от города Слау, куда можно было съездить и вернуться в течение одного дня благодаря вновь сооруженной железной дороге. В тот же год Слау и Лондон соединило еще более новомодное изобретение — телеграф, который разработали знаменитые мистер Уитстон и мистер Кук, использовав электрическое реле никому не известного доктора Эдварда Дэви. Самому доктору Дэви, который называл свое устройство «электрическим повторителем», пришлось внезапно оставить жену в Лондоне и срочно переехать в Австралию, — доверив отцу продажу своих патентов и избегнув необходимости прилагать усилия к разводу.

Тем временем, к 1843 году, дела у Тоэла пошли как нельзя плохо. Экономика Австралии вошла в крутое пике, и его состояние, главным образом связанное с собственностью в Австралии, оказалось в опасности. Когда эти мрачные новости достигли берегов Англии, он понял, что настало время подсократить расходы. Конечно, пора было оставить Сару, однако, поскольку она наверняка подняла бы шум по этому поводу, Тоэл решил покончить с их отношениями раз и навсегда. Первая попытка умертвить ее, добавив морфия ей в кружку портера, не привела к желаемому результату: Саре стало плохо, однако она не умерла. Поэтому первого января 1845 года он приобрел две драхмы[11] синильной (циановодородной) кислоты, которую шведский химик Шееле открыл еще в конце XVIII века. Продавцу он объяснил, что она нужна ему для «обработки варикозных вен»…

Тоэл поднес Саре цианид в бутылке крепкого портера. Но едва она принялась кричать в агонии, как он бежал. На нем, разумеется, была обращавшая на себя внимание «опрощенная» квакерская одежда, и кто-то из соседей видел, как он быстро направлялся в сторону железнодорожной станции. Обо всем стало известно полиции, полицейские тут же ринулись на станцию, однако птичка успела выскользнуть из клетки, хотя и на пассажирском, медленном поезде, ушедшем в сторону Лондона. Конечно, даже самый медленный поезд все равно двигался куда быстрее самого быстроногого констебля, так что злодей, добравшись до Лондона, имел все шансы раствориться в огромном городе. Правда, он все-таки порядком выделялся в толпе своей «опрощенной» одеждой, и никакой даже самый быстрый поезд не способен был сравниться по скорости с электрическим телеграфом, особенно в то время[12].

Кто-то — истории так и осталось неизвестным, кто именно — догадался воспользоваться телеграфом Уитстона, точь-в-точь как по прошествии более чем полувека удалось выследить и разыскать доктора Криппена с помощью радиотелеграфа, который к тому времени только начали использовать. Но тогда, в 1845 году, в простейшем телеграфе использовалось всего 20 букв (не было С, J, Q, U, X и Z), и поэтому, как рассказывают, телеграфист в Лондоне, на вокзале Пэддингтон, никак не мог понять передаваемое слово KWAKER (вместо QUAKER): едва телеграфист в Слау набирал KWA, как Лондон запрашивал повтор. Так продолжалось, пока, наконец, помощник телеграфиста не заметил, что хорошо бы позволить станции из Слау полностью передать свое сообщение[13].

Конечно, это не более чем забавная история, потому что ведь другие слова, начинающиеся на QU, такие, как «queen» (королева) или «quick» (быстрый) наверняка уже передавались не раз, и притом без каких-либо затруднений. Но суть здесь в том, что в Лондоне заранее знали: подозреваемый в убийстве едет в таком-то поезде, а посему на вокзале его уже поджидал полицейский. За Тоэлом проследили, довели его до дома и только потом арестовали и предали суду. Во время этого суда случилась небольшая сенсация, причем источником ее стал его адвокат, сэр Джордж Эдвард Фицрой Келли.

Все началось уже с первых слов этого широко известного тогда юриста, который драматически произнес слова «Яблочные семечки», а затем сделал продолжительную паузу — и слова его повисли в воздухе. Так, внедрив в умы присяжных главную мысль своего выступления, он принялся далее описывать, как при патолого-анатомическом исследовании трупа Сары Харт у нее в желудке были обнаружены семечки яблок, а ведь ей как раз на Рождество один знакомый подарил целый мешок яблок… И поскольку она обожала яблоки, то съела она их накануне своей смерти невероятно много… Вот откуда, внушал адвокат присяжным, в ее организме взялась синильная кислота: из яблочных семечек! «Ни в чем больше на свете, за исключением одного лишь горького миндаля, не содержится такой концентрации яда», — вещал адвокат.

Это был, конечно, невероятно изобретательный, хотя и отчаянный довод с его стороны, и произвел он отнюдь не те последствия, каких ожидал адвокат: во-первых, с того дня и до конца жизни столь эрудированного юриста называли не иначе как Келли Яблочное Семечко, а во-вторых, у садоводов, на рынках и в зеленных лавках перестали покупать яблоки, так что их там оставались целые горы, поскольку у населения резко изменилось мнение о целесообразности потребления этого фрукта. Присяжные не прислушались к словам защитника, а потому Тоэла вздернули на виселице. Возможности телеграфа произвели тогда сильное впечатление на общество, а вот мнение об Австралии по-прежнему оставалось невысоким — как об эдакой жуткой дыре, откуда в старую добрую Англию лезут все новые бандиты и головорезы. Возможно, именно дело Тоэла дало Чарлзу Диккенсу сюжет для его романа «Большие надежды», в котором Абель Мэгвич также был бывшим каторжником, вернувшимся из Австралии.

Но даже если это так и если он действительно послужил Диккенсу прототипом для образа Мэгвича, на самом деле Тоэл имел куда больше общего с фальшивомонетчиком Уэйнрайтом. Этот мерзавец, которого еще прозвали Уэйнрайт-отравитель, был осужден лишь за подделку денежных документов — за что его и препроводили на Землю Ван-Димена[14], однако мало кто сомневается в том, что он виновен в гораздо более серьезном преступлении. Уэйнрайт занимает особое место в анналах истории отравлений, поскольку он не только вдохновил Чарлза Диккенса на создание образа злодея Слинктона в рассказе «Пойман с поличным», а у Бульвер-Литтона был прототипом отвратительного Варни из его «Лукреции»[15], но и оказался также предметом обширного биографического эссе, которое посвятил ему Оскар Уайльд.

В 1822 году Уэйнрайту было 28 лет, он был признанным художником, вращался в кругу таких знаменитостей, как Байрон и Кольридж. Он был беден, обременен семьей и решил воспользоваться в преступных целях своими художническими талантами. Сначала он подделал подписи на документах, чтобы немедленно получить доступ к некоторой части полагавшегося ему наследства, которое находилось на доверительном управлении, в руках у попечителей, однако полученные деньги быстро разошлись. Тогда в 1824 году он вновь подделал подписи, чтобы иметь возможность воспользоваться всей суммой — 5250 фунтов стерлингов. Однако из-за собственной расточительности он и на этот раз вскоре спустил все деньги и начал брать взаймы у ростовщиков и у друзей, так что влез в огромные долги.

Именно в этот момент подделыватель документов, по-видимому, и стал отравителем — вскоре после того, как переехал вместе с женой и сыном в Линден-Хаус. Это была прекрасная, импозантная загородная вилла, в которой Уэйнрайт когда-то рос, а теперь она принадлежала его дяде, Томасу Гриффитсу. Не прошло и года, как дядюшка умер при таинственных, странных обстоятельствах, причем умирал он, сотрясаемый конвульсиями, точь-в-точь такими, какие бывают при отравлении стрихнином. Дом и поместье перешли по наследству к Уэйнрайту. Теперь у него появилась база, позволявшая осуществлять дальнейшие вылазки, чтобы жить за чужой счет, но не хватало только соответствующего источника доходов.

Тогда мистер Уэйнрайт написал младшей сестре собственной жены, Хелен Эберкромби (так впоследствии писали ее имя и фамилию в отчетах из зала суда), а также своей теще — он пригласил их приехать и пожить у них в доме. Вскоре он уже застраховал жизнь Хелен в пяти различных компаниях, при этом неверно указав ее истинный возраст и финансовое положение своей семьи. Дальше нам придется довольствоваться лишь предположениями, однако нельзя исключить, что в пищу Хелен была добавлена сурьма, чтобы вызвать у нее тошноту, а затем, вместе с киселем для укрепления и восстановления ее сил, ей дали стрихнина, причем добавка сахара должна была отбить его горький привкус. Хелен, разумеется, умерла, сотрясаемая конвульсиями.

Мать Хелен, по-видимому, сильно не одобряла всю эту затею зятя со страхованием жизни, однако и она тоже отправилась на тот свет, причем с аналогичными симптомами. Так что опасность разоблачения вроде бы миновала. Правда, возникло известное затруднение: страховые компании все, как одна, отказывались выплачивать деньги по страховкам! Уэйнрайт даже было обратился в суд, чтобы заставить их раскошелиться, однако, по зрелом размышлении, решил не форсировать события и уехал во Францию, на целых пять лет. Правда, по возвращении на родину его опознали и тут же арестовали за прежние подделки документов — в связи с чем и выслали на край света, на Землю Ван-Димена. Там он провел остаток своих дней, пройдя путь от дорожного рабочего в команде каторжников, скованных одной цепью, до больничного служителя, которому разрешалось писать портреты маслом — именно так возникли портреты многих местных официальных лиц и членов их семей.

Оскар Уайльд рассказал нам, что Диккенс встретил Уэйнрайта в июне 1837 года, когда посетил тюрьму, где его содержали. И в этом также есть перекличка с тем, как Дэвид Копперфильд навестил Урию Хипа в заключении.

Пока он сидел в тюрьме, Диккенс, Макриди[16] и Хэблот Браун[17] однажды его случайно встретили там. Они тогда навещали лондонские тюрьмы в поисках всяческих художественных идей, и вдруг в тюрьме Ньюгейт они неожиданно увидели Уэйнрайта. Тот встретил их дерзким взглядом, писал Форстер[18], однако Макриди «в ужасе узнал человека, с которым был близко знаком в прошлом, того, за чьим столом ему случалось обедать».

Оскар Уайльд. Кисть, перо и отрава, из книги «Замыслы», 1891

Для нас наилучший авторитет в обсуждении вопроса, использовал ли Уэйнрайт для своих целей стрихнин, — это сам Оскар Уайльд, который писал в эссе о прекрасных кольцах на руке заключенного, что они не просто в наиболее выгодном свете подавали изящные руки художника, будто выточенные из слоновой кости — в одном из них он всегда носил с собой кристаллы пих vomica, или стрихнина. Еще Уайльд цитирует Де Квинси»[19], заметившего как-то, что убийств у Уэйнрайта было «…больше, чем когда-либо это удалось доказать юридическим путем». Но тем не менее Уэйнрайту удалось избежать смертного приговора за убийство. По словам Уайльда, жена преступника не принимала участия в отравлениях, и их пути, по-видимому, навсегда разошлись, когда ее супруг скрылся, уехав в Париж.

Есть, правда, сомнения в том, что Диккенс будто бы построил образ своего персонажа, Слинктона, взяв за образец реального Уэйнрайта — некоторые критики считают, что он использовал и некоторые черты Уильяма Пальмера. Пальмер был осужден (притом, как некоторые думают, совершенно безвинно) за убийство Джона Парсонса Кука, хотя встречаются и мнения, будто бы на самом деле он убил чуть ли не более десятка различных людей, поскольку исходил из успокаивающего убеждения, что стрихнин, если его давать со всеми нужными предосторожностями (а Пальмер был очень аккуратный, осмотрительный врач), невозможно будет обнаружить в жертве.

Остров Земля Ван-Димена, который англичане весь целиком превратили в каторжное поселение, впоследствии был переименован: его назвали Тасманией, чтобы снять однозначно негативные ассоциации от прежнего названия. Пальмера по всей Англии знали как «убийцу из Рагли», поэтому добропорядочные жители из этого города даже обратились с петицией к английскому премьер-министру, испрашивая позволения изменить название города, поскольку, писали они, его опозорил Пальмер. Согласно легенде, премьер-министр согласился на это, однако лишь при условии, что они назовут город в его честь, то есть именем премьер-министра — и в результате жители Рагли, поблагодарив премьер-министра, лорда Пальмерстона, больше не беспокоили его по этому вопросу…

Пальмера, признав виновным в убийстве Джона Кука, богатого человека, совладельца лошадиных скачек, повесили, однако целый ряд фактов из этого дела возбудили подозрения в отношении некоторых прежних, нераскрытых дел, поэтому в результате было подвергнуто эксгумации и отправлено на экспертизу тело его покойной жены. В нем были обнаружены следы сурьмы, из чего большинство сделало едва ли безосновательный вывод, что и в ее случае свершилось убийство гнусное и «подлое, как все убийства»[20]… В самом деле, вспомнили его знакомые, ведь еще в апреле 1854 года Пальмер застраховал жизнь своей жены, Энни, на 13 тысяч фунтов стерлингов, а потом успел сделать всего лишь один страховой платеж в размере 760 фунтов. Она пошла на концерт, слишком легко одевшись, и в результате, как все тогда решили, простудилась. А когда выпила чаю с сахаром и без молока, но с гренками, тут у нее отчего-то началась рвота.

Ее семейный врач, престарелый доктор Бэмфорд (Bamford), посчитал тогда ее недомогание проявлением болезни, которую в ту пору называли английской холерой, а потому прописал ей кишечный антисептик — каломель, горькую тыкву — колоцинт, а также промывание желудка, как тогда называли употребление слабительного. Свидетели впоследствии говорили, что сам доктор Пальмер прописал жене только небольшую дозу синильной кислоты, чтобы облегчить ее состояние и снять позывы к рвоте. Но она умерла, несмотря на все принятые меры (или же — благодаря им), а доктор Бэмфорд и его коллега, глуховатый доктор Найт, глубокий старик, опекун Энни, указали в своем заключении, что она умерла от английской холеры. Бэмфорд, правда, при этом полагался на описания симптомов, которые ему давал Пальмер.

Профессор Альфред Тэйлор, который, как сказали бы сегодня, «порядком зациклился» на этом деле, свидетельствовал тогда, что смерть Энни Пальмер произошла вследствие приема внутрь сурьмы в таких дозах, что «…твердый сульфид этого металла был обнаружен при вскрытии в желудке у жертвы, а сам этот металл проник во все ее ткани. А тем временем уважаемый врач на основании лишь поверхностного ознакомления с конкретными фактами по этому заболеванию написал свое заключение, стремясь подтвердить, что эта женщина умерла в результате заболевания холерой!». И Тэйлор далее, довольно-таки ядовитым тоном, замечает, что, если бы ее делом занимались люди такого же уровня, никто так бы и не понял, что виновником ее гибели стал яд.

Показания Тэйлора во время суда над Пальмером по делу об убийстве Кука заняли почти целый день. Он сказал тогда, что изначально в качестве причины смерти поставил диагноз «отравление сурьмой», поскольку обнаружил пол-грана этого вещества, хотя это и было все-таки довольно небольшое количество. Позже, когда он узнал, что Пальмер купил у аптекаря стрихнин и что у Кука случились конвульсии, он изменил свое мнение. Правда, согласно тем, кто поддерживал версию о невиновности Пальмера, в мозгу у Кука не было никаких признаков нарушения его деятельности, а они обязательно наступают при использовании стрихнина. Еще существеннее то, утверждали они, что между проявлением симптомов и моментом, когда Куку якобы дали яд, прошло целых полтора часа, а такая задержка, как указывали, невозможна. Кук погиб от столбняка, говорили они. Как и на всех крупных процессах, во время рассмотрения этого дела в зале суда присутствовало немало сторонних наблюдателей, которых отличали и глубокий интерес к ходу процесса, и непоколебимая точка зрения на суть дела. Роберт Грейвс так процитировал одно из мнений:

Подумал Тейлор; «Здесь сурьма!» —

Чуть-чуть нашлось ее.

«Ну, значит, виноват стрихнин!» —

Ан нету ничего!

Роберт Грейвс, Как казнили моего праведника Билли[21]. 1957

С точки зрения отравителя, самый лучший яд таков: у него нет вкуса, его невозможно обнаружить при анализе тканей трупа, а симптомы его действия очень похожи на симптомы какой-нибудь известной болезни. Кроме того, конечно, не помешало бы, чтобы где-нибудь поблизости был очаг массового заболевания именно такой болезнью. А кто больше всех знает про яды? Ну конечно же — врач!

Может, именно об этом думал Артур Конан Дойль, вкладывая такие слова в уста своего знаменитого героя Шерлока Холмса в рассказе «Пестрая лента»:

[Преступление] утонченное и ужасное. Когда врач совершает преступление, он опаснее всех прочих преступников. У него крепкие нервы и большие познания. Пальмер и Причард были лучшими специалистами в своей области.

Великое дело — клятва Гиппократа… Хотя в ней содержится прямое обещание врача никому и никогда не давать яд, даже если об этом попросят, и не предлагать его пациентам[22], именно Эдвард Причард посчитал яд легким способом разрешить собственные проблемы. Они, правда, были окончательно разрешены, лишь когда палач подвесил его на конце веревки в Глазго 28 июля 1865 года. Причард оказался последним, кого публично казнили в Шотландии. Что ж, он собрал неплохую аудиторию: тогда на казнь пришли, по некоторым оценкам, около ста тысяч человек.

Причард получил диплом врача, а в 1846 году — офицерское звание, пойдя в качестве младшего хирурга в военно-морской флот. В 1850 году он женился на Мэри Джейн Тэйлор, в 1851 году демобилизовался, оставив службу во флоте, и получил место врача-терапевта в Йоркшире, однако в 1860 году переехал в Глазго, где было больше возможностей для врачебной практики. В 1863 году его дом сильно пострадал от пожара, во время которого погибла служанка (не исключено, что это была удачная случайность). Уже вскоре после этого от Причарда забеременела новая служанка: и ей, пятнадцатилетней, он пообещал, что обязательно женится на ней, как только его жена умрет.

Служанка согласилась, чтобы он сделал ей аборт, а его жена, Мэри Причард, тогда же, 1 февраля 1865 года, вдруг неожиданно серьезно заболела. Ее престарелая мать приехала ухаживать за ней, однако, проведя всего одну ночь под крышей дома Причарда, почувствовала сильное недомогание и 25 февраля скоропостижно скончалась. Когда 18 марта умерла и Мэри, Причард даже потребовал в последний момент перед захоронением снять крышку гроба, чтобы он мог на прощание поцеловать в губы ту самую, кого собственноручно отравил — за это его впоследствии прозвали «человек-крокодил».

Изобличен Причард был после того, как анонимное письмо, в котором высказывалось подозрение, будто врач отравил обеих женщин, попало к генеральному прокурору Шотландии. Такая должность существует в Шотландии и по сей день, но разница лишь в том, что сегодня у генерального прокурора появился собственный сайт в Интернете[23]. У него, по сути, такие же прокурорские обязанности надзирать за соблюдением законности, как и везде, однако именно в Шотландии он имеет право давать указания полиции. М-да, именно от такого человека Причарду следовало бы держаться как можно дальше!..

После эксгумации тел покойных в них было найдено достаточно сурьмы, чтобы обвинительный приговор потянул на двойное убийство, и в результате Причард в последний раз показался на публике уже только в одной компании с виселицей. Судя по рассказам, он всегда отличался отвратительным, злобным характером, а кроме того, он неустанно преследовал молоденьких девушек. В общем, создатель Шерлока Холмса выбрал два прекрасных примера, чтобы на них сослался его герой.

Недавно, правда, один жаждущий славы сочинитель высказал предположение, что Конан Дойлю, который сам был врачом, также можно якобы предъявить ряд обвинений.

Зовут этого сочинителя Роджер Гэррик-Стил, и описывают этого человека по-разному: он и психолог в прошлом, и писатель, точнее, все-таки «сочинитель», причем честолюбивый. Его называют то «сочинителем, желающим пробиться и прославиться, чью рукопись отвергли девяносто издателей», то «бывшим инструктором в автошколе» — короче, в 2000 году этот человек заявил, будто Артур Конан Дойль не только получил сюжет «Собаки Баскервилей» у некоего Бертрама Флетчер-Робинсона, но и заставил его жену отравить мужа настойкой опия. Гэррик-Стил заявил также, что он уже на протяжении одиннадцати лет занимается расследованием этой истории. Он проживал как раз в бывшем доме Флетчер-Робинсона, а потому, как он выразился, беспокойные духи прежних владельцев, все еще бродящие по этому дому, навели его на мысль о том, как все случилось на самом деле.

В последний раз об этом сообщалось лишь в связи с тем, что Гэррик-Стил делал попытки предложить свой опус в качестве сюжета для кинофильма, и одновременно газеты писали, что он попытался подать заявление в Скотленд-Ярд о совершенном убийстве, — вполне расчетливо и трезво «забыв» упомянуть при этом, что предполагаемое преступление случилось уже почти сто лет назад… Подавляющее большинство читателей по-прежнему считает репутацию Артура Конан Дойля безупречной. Полиция же, со своей стороны, не дала делу никакого хода, а старший суперинтендент полиции Брайэн Мур, согласно сообщению в газете «Дейли экспресс», заявил следующее: «Многие по самым разным причинам пытаются заставить нас заниматься какими-нибудь сторонними делами, стремясь спекулировать на нашей репутации, однако у нас слишком много своих дел, чтобы предпринимать какие-то действия в отношении таких людей — например, преследовать их в судебном порядке. Я тем не менее буду рад возможности при случае встретиться и поговорить с мистером Гэррик-Стилом и с удовольствием дам ему ряд дружеских советов».

Было немало других врачей, которые использовали яды в преступных целях. Так. известно, что несколькими годами ранее 1881 года профессор Роберт Кристисон, который был заведующим кафедрой права в Эдинбургском университете, давал свидетельские показания в одном судебном процессе. Когда он принялся объяснять, что существует лишь одно вещество, следы которого врачам не удается обнаружить, его речь была тут же прервана судьей — прежде чем он успел назвать это вещество. «Будет лучше, — заявил судья, — если это останется неизвестным для широкой публики». Однако когда Кристисон, вернувшись на преподавательскую кафедру в университет, все же назвал это вещество во всеуслышание (речь шла об аконитине), среди внимавших ему студентов был некто Джордж Лэмсон.

А в марте 1882 года Джордж Хенри Лэмсон предстал перед судом по обвинению в отравлении шурина, причем приговор был вынесен очень быстро и столь же быстро приведен в исполнение. Этот шурин, Перси Малькольм Джон, страдал параличом нижних конечностей, и незадолго того, как он умер, не кто иной, как Лэмсон, вроде бы показывал ему, как надо «подсластить» отвратительного вкуса лекарство с помощью какого-то «сахара» в желатиновой капсуле. А за несколько дней до того Лэмсон купил в аптеке два грана[24] так называемого английского аконитина (или аконитина Морсона), и, как утверждал обвинитель на процессе, именно это вещество и находилось в капсулах. Уже через пять минут после приема капсулы внутрь появились симптомы отравления аконитином. К несчастью для Лэмсона, судебная медицина успела достаточно продвинуться в своих возможностях с тех дней, когда он находился на студенческой скамье, поэтому яд был обнаружен — и преступника казнили за содеянное.

Доктор Кути де ля Поммрэ, вообще говоря, прославился больше благодаря тому, чего он не смог сделать, нежели благодаря любым собственным действиям. Дело в том, что он, как рассказывают, поспорил, что сможет трижды подмигнуть в ответ на поданный сигнал, уже после того, как его казнят на гильотине — если, конечно, у него на то будет физическая возможность… Однако давайте по порядку.

Некая мадам де По была вдовой друга доктора де ля Поммрэ. Сначала доктор сделал ее своей любовницей, но затем оставил ее. Ей было сорок лет, и она отличалась хорошим здоровьем, но тут доктор, теперь уже бывший любовник, вдруг снова начал встречаться с ней, а перед этим даже потратился на то, чтобы застраховать ее жизнь, оплатив несколько страховых полисов на исключительно крупную сумму. Когда она внезапно умерла, не нашлось никаких причин для подозрений в том, что это явилось результатом преступления, поэтому ее похоронили. Правда, как только де ла Поммрэ, вскоре после ее смерти, предъявил страховым компаниям требование о выплате страхового возмещения, ее тело тут же было эксгумировано, однако по результатам исследований не было обнаружено никаких следов яда. Вместе с тем обнаружилось, что отсутствуют записи о симптомах заболевания, от которого она умерла, поэтому на всякий случай был приготовлен водный и спиртовой экстракт из желудка умершей, и их протестировали на животных — так обычно поступали в то время.

От экстрактов погибли и кролик, и собака, а затем оказалось, что спиртовой экстракт соскобов с пола в том месте, где мадам де По вырвало перед смертью, также содержит достаточное количество яда, чтобы погибли еще один кролик и еще одна собака — тогда как такой же экстракт соскобов с того же пола, но в другом месте комнаты не оказал на подопытных животных подобного эффекта… Следствие пришло к выводу, что смерть жертвы произошла вследствие действия какого-то растительного яда, который в то время было невозможно выделить и определить.

В распоряжении де ля Поммрэ было большое количество различных ядов, и выяснилось, что, хотя он не слишком давно приобрел значительное количество дигиталина, в наличии его оставалось совсем немного. Однако проблема в случае с де ля Поммрэ заключалась в том, что он был не традиционным врачом, а лечил с помощью гомеопатических средств, поэтому его лекарства представляли собой очень сильно разведенные дозы различных ядовитых веществ, которые полагалось принимать в малых количествах, как проницательно напомнил всем об этом Оливер Уэнделл Холмс[25].

Во всяком случае, количество дигиталина было столь велико, что доктору было непросто объяснить его покупку и последующее использование для какой угодно цели, кроме преступной. И конечно же на фоне неожиданного возобновления отношений с будущей жертвой, а также покупки страховых полисов на ее имя этого всего оказалось достаточно, чтобы создать нужную систему доказательств, позволявших вынести приговор преступнику. Если же добавить к списку преступных действий доктора де ля Поммрэ еще и целую коллекцию специально изготовленных, подделанных им писем, на основании которых удалось доказать, что он ожидал возможной смерти мадам де По, ставшей для всех полной неожиданностью, то неудивительно, что его казнили в 1864 году.

Удивительна, однако, эта легенда о том, будто врач поспорил, что будет в состоянии подмигивать, когда голова его уже отделена от тела. На самом деле это, по-видимому, просто одна из популярных в XIX веке «страшных историй» из так называемого «городского фольклора», причем именно эту часто рассказывали в Париже, упоминая множество казненных с помощью гильотины преступников. В случае с де ля Поммрэ все началось с публикации беллетристического произведения Вилье де Лиль-Адана «Тайны эшафота», вышедшего в 1883 году. Альфред-Арман Вельпо известным хирургом, чье имя на некоторое время сохранилось в названии особой «повязки Вельпо», фиксировавшей руку у туловища, хотя сегодня он уже давно забыт. Так вот, в «Тайнах эшафота» повествовалось о том, что Вельпо якобы смог встретиться с де ля Поммрэ, когда тот уже находился в камере для осужденных на казнь, и убедил его попытаться трижды подмигнуть ему в ответ на данный им сигнал — просто ради их общей любви к науке… Сам Вельпо умер в 1867 году, поэтому уже не мог ни подтвердить сказанного, ни опровергнуть, однако я позволю себе заметить, от его имени что описанной в книге встречи с осужденным на казнь вообще не было… Кроме того, едва ли кто-нибудь тогда вообще мог проявить симпатию к де ля Поммрэ, который был попросту обречен на неблагоприятный исход судебного процесса.

Доктор Холи Харви Криппен — еще один гомеопат, сбившийся с пути истинного, однако в его случае мы, вероятно, сможем прельститься желанием проявить хотя бы капельку сочувствия и к нему, и к его усам, столь похожим на усы упомянутого в начале книги мистера Пью. Криппену уже 50 лет, а жена его, женщина весьма деспотичная, время от времени выступала в мюзик-холле под псевдонимом Белл Элмор. Супруги Криппен поженились у себя на родине, в Соединенных Штатах Америки, когда ей исполнилось 19 лет, а ему, уже вдовцу, было 30. Она, несостоявшаяся оперная дива, стремилась попасть в высшее общество, и ей никак не удавалось претворить свои мечтания в жизнь; он же был человеком степенным, домашним, разве что любил ходить в оперетту.

На юную Белл произвел большое впечатление диплом врача, и она вышла замуж за доктора Криппена, однако Америка как раз тогда потеряла былую веру во всемогущество гомеопатии, и поэтому супруги переехали в Лондон. Там Белл конечно же флиртовала направо и налево, как полагается актрисам, а Криппен в 1901 году познакомился с некоей Этель ле Нив. Как и его жена (урожденная Кунигунда Макамотски, хотя позже она пользовалась также именами Кора Мотски и Кора Тернер), Этель изменила свою фамилию: к своей непритязательной фамилии Нив (или, по-французски, Nwu то есть «плотный снег», «фирн») она добавила артикль «лё» (le), и теперь ее имя стало звучать куда более стильно. У Криппена супружеская жизнь к тому времени полностью застопорилась, поскольку оба супруга пребывали в состоянии перманентного взаимного раздражения, а вот Этель действительно полюбила доктора Криппена. Однако любовниками они стали лишь после того, как Криппен застал как-то свою жену в постели с другим мужчиной.

По какой-то причине супруги Криппен не сделали правильный в их положении шаг и не подали на развод. Вместо этого Криппен купил 5 гранов гидробромида гиосцина (бромистоводородного скополамина) — вещества, которое в наши дни используется в основном как активное вещество для изготовления Kwells, хорошо известного на Западе средства против укачивания для путешествующих. И вот однажды ночью в 1910 году Криппен отравил жену, расчленил ее довольно-таки упитанное тело на небольшие куски, а затем избавился от большинства из них. Это и стало его фатальной ошибкой: я имею в виду, что он почему-то не избавился от всех них.

Правда, была и еще одна ошибка: Криппен позволил Этель публично носить одну из брошей, принадлежавших Белл. Это была крупная, легко узнаваемая брошь, так что одна из подруг Белл немедленно узнала ее. Криппен поначалу сообщил всем, будто его жена уехала домой, в Калифорнию, а позже — что она там умерла и что ее кремировали, однако их друзья, знавшие, что Белл из католической семьи, понимали: ее близкие ни в коем случае не позволили бы совершить кремацию. А когда друзьям супругов Криппен показалось, что в доме у доктора явно появился странный запах, будто где-то сдохла крыса, они обратились в полицию. Криппен и Этель, напуганные этим, тут же уехали, а полиция, обыскав погреб в доме, обнаружила там человеческие останки. Начались поиски исчезнувшего врача и его дамы сердца, а желтая пресса тем временем с наслаждением освещала эту сенсацию, снабжая ее заголовками «Убийство в лондонском погребе».

Криппена, конечно, слишком легко можно было узнать по его примечательным усам, так что от них пришлось избавиться. Этель же переоделась юношей, и оба отправились на трансатлантическом корабле в Канаду. Капитан лайнера «Монтроз», на котором они плыли, уже успел ознакомиться с газетными отчетами об убийстве, и тут он вдруг обратил внимание на то, что один из его пассажиров, «мистер Робинсон», слишком уж нежничает со своим сыном. Шел, напомним, уже 1910 год, корабль был построен недавно, так что капитан отправил в Лондон сообщение с помощью беспроводного телеграфа Маркони: «Сильные подозрения, что на борту корабля находятся фигурант по делу об убийстве в лондонском погребе и его сообщник. Усы сбриты, отращивает бороду. Сообщник одет как юноша, но голос, поведение и фигура несомненно женские».

Чтобы укрепиться в своей догадке, хитроумный капитан Кендэл рассказал однажды «мистеру Робинсону» смешную шутку. Существует особый вид гадания, который называется «гелоскопия», — когда прорицатель узнает тайны человека по тому, как он или она смеется. Трудно представить, чтобы капитан был таким уж специалистом в этой области, равно как не был он и сыщиком, пусть даже начинающим. Однако из распространенного описания скрывавшегося от правосудия беглеца ему было известно, что у него вставные зубы, поэтому Кендэл рассказал пассажиру шутку просто для того, чтобы тот рассмеялся. И тот рассмеялся, широко раскрыв рот. Оказалось, что у него в самом деле вставные зубы.

С точки зрения прессы во всем мире опять точь-в-точь повторялась история с Тоэлом, и все это было бы полной правдой, если не принять во внимание, что в данном случае все происходило иначе. Сходство заключалось в том, что как арест Тоэла доказал важность телеграфа целым двум поколениям, так в случае Криппена его поимка говорила об эффективности радио. Однако дальше эти истории серьезно разошлись. Ведь в этот раз первое сообщение ушло с корабля в полицию, а главного инспектора сыска, мистера Дью, отправили на более скоростном пароходе, «Лорентик», чтобы опередить беглецов. Тем временем сообщение капитана стало достоянием прессы, поэтому английские читатели уже знали все о погоне, еще когда она была в самом разгаре! И несмотря на параллели с делом Тоэла, существовали и иные, более свежие (но уже вошедшие в набор журналистских штампов) обстоятельства, рвущиеся попасть в разворачивающуюся историю.

За некоторое время до этой погони воображение читателей газет (и вообще всего общества) было поглощено историей о встрече в Африке Стэнли и Ливингстона[26], которую обычно приводят в качестве классического примера британской сдержанности. Истинная история, описанная в журнале «Нейчур» («Природа») в 1872 году, сводится, однако, к другому; Стэнли учел присутствие торговцев-арабов, которые наблюдали за встречей двух европейцев — а в их культуре традиционно принято вести себя сдержанно, так что вовсе не хваленая британская выдержка определяла его действия:

Он мгновенно понял, что европеец был не кто иной, как сам доктор Ливингстон, так что он чуть было не бросился к нему, чтобы обнять, однако ему тут же пришла в голову мысль, что при сем присутствовали арабы, которые, имея обыкновение скрывать свои чувства, весьма вероятно, основывают свое отношение к человеку на том, как способен скрывать собственные чувства он сам. Рядом стоял степенный, величавый араб — предводитель племени, и его поза лишь подкрепила решение мистера Стэнли не выказывать каких-либо признаков собственной радости или восторга. Медленно приблизившись к великому исследователю, он поклонился и произнес: «Вы, полагаю, мистер Ливингстон?» — на что тот, к кому были обращены эти слова, полностью понимая специфику ситуации, лишь улыбнулся и ответил просто: «Да». И лишь по прошествии нескольких часов, оставшись наедине друг с другом, сидя на козьей шкуре, два белых человека обменялись теми словами приветствий, которые оба жаждали выразить, а потом и подробно рассказали друг другу о возникших трудностях и о различных приключениях.

Нейчур, 1872 год

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Лорд и его убийца 1. Лорд

Из книги Исторические байки автора Налбандян Карен Эдуардович

Лорд и его убийца 1. Лорд Лорд Китченер.В молодости – руководитель картографической экспедиции в Палестину.Чтоб было понятно: нынешняя граница между Израилем и Ливаном проходит по границе мест, картированных экспедицией Китченера.В англо-бурскую войну – усмиритель


2. Убийца

Из книги Природа Фильма. Реабилитация физической реальности автора Кракауэр Зигфрид

2. Убийца Фриц Дю Кейн.Человек фантастической биографии. Прошедший путь от бурского коммандо до узника ФБР.В 17 лет поступает в Лондонский универ, по окончании – в Королевскую военную академию, Брюссель.С началом англо-бурской войны возвращается в Южную Африку, вступает в


Глава 11

Из книги Повседневная жизнь греческих богов автора Сисс Джулия


Глава 13

Из книги Ружья, микробы и сталь [Судьбы человеческих обществ] автора Даймонд Джаред

Глава 13 Промежуточная форма-фильм и роман Сходные черты Тенденция к изображению жизни во всей ее полноте. Такие великие романы, как «Мадам Бовари», «Война и мир» и «В поисках утраченного времени», охватывают широкие сферы реальной действительности. Их авторы стремятся


Глава XV

Из книги Мифы и легенды Китая автора Вернер Эдвард

Глава XV Фаллос для Диониса В политеистической Греции боги входили в некое сообщество, были организованы, каждому из них предоставлялось поле для деятельности, привилегии, почитаемые остальными; они располагали знаниями, властью, ограничиваемой либо соседями, либо


Глава 11

Из книги Повседневная жизнь Льва Толстого в Ясной поляне автора Никитина Нина Алексеевна


Сю, или Дракон-убийца

Из книги Семь столпов мудрости автора Лоуренс Томас Эдвард

Сю, или Дракон-убийца Сю Чжэньчжунь был уроженцем Жунинфу в Хэнани или Наньшанфу в Ганьсу, его отцом считался Сю Су. Его личное имя было Цзин Чжи, но все называли его Сунь. Когда ему исполнился сорок один год, он стал начальником в Цзиняне. Во времена засухи ему было


Глава 11 О-ля-ля!

Из книги Сказки и легенды маори автора Кондратов Александр Михайлович

Глава 11 О-ля-ля! Кроме охоты была еще одна страсть — спорт. Лыжи, коньки, верховая езда, плавание, крокет… Не перечислить всего, без чего немыслима была яснополянская повседневность.Усадебный мир Ясной Поляны вполне узнаваем в толстовских шедеврах. Множество раз писатель


Глава ХХХ

Из книги Наблюдая за королевскими династиями. Скрытые правила поведения автора Вебер Патрик


ЛИХТЕНШТЕЙН: ЕГО ВЫСОЧЕСТВО ТУТ НЕ ДЛЯ КРАСОТЫ СИДИТ!

Из книги Тайна капитана Немо автора Клугер Даниэль Мусеевич

ЛИХТЕНШТЕЙН: ЕГО ВЫСОЧЕСТВО ТУТ НЕ ДЛЯ КРАСОТЫ СИДИТ! Однажды, в Средние века, среди зелёных альпийских лугов появилось маленькое княжество. Жили в том княжестве люди равно богатые и скрытные, и был у них государь, который больше всего на свете не любил, когда кто-то


Как убедить людей в том, что вы не сатанист, не наркоман и не маньяк-убийца

Из книги Книга Великой Нави: Хаософия и Русское Навославие автора Черкасов Илья Геннадьевич

Как убедить людей в том, что вы не сатанист, не наркоман и не маньяк-убийца Давайте посмотрим правде в глаза: у готов никогда не было хорошей репутации и, вероятно, никогда не будет. Субкультура, основа философии которой — поиск и обретение красоты в неожиданных и иногда


5. Вампир-эстет и аристократ-убийца

Из книги автора

5. Вампир-эстет и аристократ-убийца Характер книжного Дракулы создавался Брамом Стокером под влиянием других личностей, живших уже не в средние века, а в конце XIX столетия и хорошо знакомых писателю. Литературоведы давно обратили внимание на удивительное сходство между


X [Убийца убийц]

Из книги автора

X [Убийца убийц] 1. Я не врач, но я могу лечить людей.2. Я не убийца, но я могу убивать.3. У меня есть кров и пища, но могу ли я назвать это «домом»?4. Бывает, что я скитаюсь по Миру, но поистине я не бездомный!5. В моих руках — Меч, но ладони мои — пусты.6. Всякий, кто оказывается


3. Убийца убийц[84]

Из книги автора

3. Убийца убийц[84] 1. Опасен вор, ибо он может похитить нажитое человеком добро.2. Опасен убийца, ибо он может отнять у человека его Жизнь.3. Но во сто крат опаснее Пробуждённый, ибо само присутствие его похитит покой у многих, и всякий, кто приблизится к нему достаточно