Предварительные замечания (In Defence of Interpretation)

Предварительные замечания

(In Defence of Interpretation)

Что ни делай, а таинственность — вот прелесть всех наслаждений души:

мы прибегаем к изящным искусствам, когда житейское, земное уже слишком опостылело нам.

Мы ищем нового мира, и вожатые, далее водящие по сей тайной области, любимейшие душой нашей.

Петр Вяземский

Начиная с момента завершения «Доктора Живаго» и по сей день не умолкает хор противников романа, атакующих его по эстетическим причинам. Одним из первых, кто публично высказался (в самиздате 1960-х гг.) в этом духе, был А. К. Гладков:

Все, что в этой книге от романа, слабо: люди не говорят и не действуют без авторской подсказки. Все разговоры героев-интеллигентов — или наивная персонификация авторских размышлений, неуклюже замаскированная под диалог, или неискусная подделка. Все народные сцены по языку почти фальшивы […] Романно-фабульные ходы тоже наивны, условны, натянуты, отдают сочиненностью или подражанием[1].

Некоторые из новейших русских критиков возводят мнение о «Докторе Живаго» как о «неудаче» автора в догму, в факт, не требующий разъяснений: «Итоги эксперимента [Пастернака. — И. С.] известны: невысокое художественное качество романа…»[2]. На Западе отрицательные оценки эстетической стороны романа распространены в не меньшей степени, чем среди соотечественников Пастернака[3].

Научная литература о «Докторе Живаго»[4], как правило, игнорирует ту неудовлетворенность этим текстом, о которой заявили многие из судивших о нем без специального исследовательского задания. Между тем в ней следовало бы разобраться. Заметно: для тех, кто не хочет мириться с «как» пастернаковского романа, его «что» существует лишь в самых общих чертах. Раз пастернаковский текст эстетически якобы недостаточен и ущербен, то его семантикой можно и не заниматься детально. За агрессией, направленной против внешних особенностей романа, маячит страх перед работой с его смыслом. Есть что-то отпугивающее в смысловом строении «Доктора Живаго». Именно: гигантский объем скрытой информации, расплывчато угадываемой за тем, что явно сообщается нам, но с трудом поддающейся рациональному постижению. Вызов, брошенный Пастернаком воспринимающему сознанию, был по-футуристически дерзок. Пастернак подвергал ratio читателей эпатажу, мучительному испытанию, подобно поэтам-«заумникам», с тем отличием от них, что не опустошал содержание художественной речи, но, напротив, расширял его до неопределенности. Немудрено и отпрянуть от края этих смысловых глубин. Но, не заглянув в них, нельзя адекватно отнестись к поэтике романа, которая являет собой, прежде всего, поэтику непрямого высказывания, спрятанных значений, герметичности.

Наша книжка посвящена тайнописи в «Докторе Живаго». Мы постараемся показать, что Пастернак прибегал к шифровке в основном намеренно и организовывал ее головокружительно сложно. Из теории информации известно, что надежность канала, по которому передается шифрованное сообщение, тем выше, чем оно короче. Обычно Пастернак вмешает большие дискретные массы тайного смысла в малые сегменты непосредственно им рассказываемого. Без особого преувеличения можно утверждать, что этот принцип распространяется на роман в целом. В «Докторе Живаго» Пастернак зашифровал свой опыт жизни в мировой культуре, взятой им во многих измерениях — как история, философия, религия, литература и искусство, наука. Сокровенное в «Докторе Живаго» — личность автора, который подытоживает свои взгляды на самые разные акты человеческого творчества. По сравнению с размерами почерпнутого Пастернаком из мировой культуры протяженность романа не слишком значительна. Засекреченное Пастернаком содержание хорошо защищено как на микро-, так и на макроуровне. Hacker, имеющий дело с «Доктором Живаго», может рассчитывать лишь на неутешительно ограниченный результат. Мы им и довольствовались. За пределами нашей книжки (и сходных работ других исследователей) остается в нетронутом состоянии большая часть пастернаковской криптосемантики.

Второе главное, на чем мы сконцентрировались, имеет не герменевтическое, но историко-культурное значение. Мы пытаемся понять, что именно привнесло православие русского извода в становление художественных смыслоформ. Об этом размышлял М. М. Бахтин, назвавший Достоевского первым автором «полифонического» романа. Мы решительно не принимаем это определение текстов Достоевского. Но М. М. Бахтин прав в том, что начиная с Достоевского русское православие оказалось в состоянии произнести миру свое собственное — новое — эстетическое слово. Мы рассматриваем «Доктора Живаго» как роман, написанный во многом по завету автора «Братьев Карамазовых», создавшего текст об обожении.

* * *

Собранные здесь очерки по тайнописи в «Докторе Живаго» преследуют единую методологическую цель, противопоставляющую их тому направлению в постмодернизме, которое вот уже тридцать лет кряду отказывает исследователю в его суверенном праве интерпретировать литературный материал, не удовлетворяться лишь его поверхностными значениями, искать «сидящие» (выражение Достоевского) под ними иные — предположенные. Постмодернистская гуманитарная мысль вовсе не исчерпывается этим направлением, оно не стало всевластным, но, как бы то ни было, оно представлено влиятельнейшими именами.

Одной из первых к толкователям художественных текстов предъявила претензии С. Зонтаг (в мастерски написанном эссе «Against Interpretation», 1964):

In most modem instances, interpretation amounts to the philistine refusal to leave the work of art alone. Real art has the capacity to make us nervous. By reducing the work of art to its content and then interpreting that, one tames the work of art[5] [подчеркнуто автором. — И. С.[6]].

М. Фуко перевел проблему из психологического плана, в котором ее рассматривала С. Зонтаг, настаивавшая на том, что интерпретация гасит беспокойство, вызываемое в нас искусством, в план онтологии дискурсивных практик. Дискурсы для М. Фуко — высказывания как таковые; у них нет авторов и, следовательно, никакого засекреченного содержания, возникающего только там, где действует субъект. Интерпретация с этой точки зрения искажает природу дискурсов тем, что вступает в противоречие с конститутивной для них смысловой «бедностью» (= «lа pauvret? ?nonciative»)[7].

Много дальше, чем М. Фуко, идет Ж.-Л. Нанси. Его антропологическая философия центрирована на (парадоксальном) представлении о том, что сущность любых продуктов, творимых человеком (как и самого человека), в их явленности, в их способности демонстрировать себя, в овнешненности и поверхностности их бытия[8]. К чему толкователь, если все наблюдаемо?

От запрета, налагаемого рядом постмодернистских авторов на интерпретацию, отдает первобытностью. Мы говорим это не ради полемического красного словца, не для того, чтобы уничижить противников. Само по себе суждение о том, что тексты не подлежат раскрытию, исполнено смысла (ибо оно есть inventio на фоне традиционной экзегезы). Однако оно подразумевает, что вслед за ним не может быть предпринято никакого нового суждения о текстах, которое обладало бы семантической ценностью. Постмодернистское табу, как и первобытное, имеет в виду не допустить исторического развития смысла, обуздать изменчивость идей. Интерпретация (в обязательном порядке более или менее гипотетическая) — средство, — с помощью которого смыслу дается будущее, каковое следует определить как время проверки предположений, т. е. в конечном счете как эпоху реинтерпретаций.

Мы согласны с С. Зонтаг в том, что толкование темпорализует произведение искусства. Но тем самым интерпретация отнюдь не обеспечивает нам «филистерскую» уютность во времени, затекстовую сытость духа — она устремлена туда, где она может быть опровергнута или подтверждена, она де-автоматизирует гедонистическое усвоение творческого продукта, умножает излучаемую творчеством тревогу, подгоняет исторический процесс. Если нас что-то и волнует всерьез, заботит по-настоящему, так это (повторим мы Хайдеггера) время, история, конфликтное протекание которой овнутривает литература, расслаивающая значения на эксплицитные и имплицитные, что и выносится на общее обозрение интерпретацией.

Анонимность дискурсов (отзовемся мы на посылку М. Фуко) — не более чем кажимость. Их порождение не бессубъектно. Оно коллективно, антропологически субъектно. Дискурсивность обнаруживает волю, решимость человека заместить мир фактов мирами текстов (литературных, политических, юридических, философских, научных, историографических и т. д.). При каком условии один способ замещения будет отличаться от другого, если все они равно устанавливают примат текста над фактом (о чем М. Фуко забывает, чтобы размежевать дискурсы сугубо прагматически, как разнонацеленные на «реальность»)? Только при одном: если субституирование удвоится, станет замещением замещения. В своей (денотативной/коннотативной) удвоенности субституирование разнится с самим собой, принципиально разрешает специализацию, разность дискурсов. Предмет интерпретации как раз и есть замещение замещения. Дискурсивность с неизбежностью влечет за собой толкования дискурсивности, вписывает их в себя, делается самотолкованием. Hacker, электронный вор, взламывающий запертую информацию, послушно придерживается закона дискурсивности, который М. Фуко попытался упразднить.

Нет ничего более призрачного, чем прозрачность смысла. Философия поверхностности — поверхностная философия. На поверхности релевантен лишь произвол пермутаций: все можно переставить с места на место, поскольку ничто не мотивировано извнутри, не упорядочено структурно-иерархически. Ж.-Л. Нанси в простоте своей развивает философию, которая противоречит самой себе и — даже более того — мышлению в любой его форме: если нет ноуменов, если созерцания достаточно для постижения вещей, если весь смысл человека в том, что «я есмь»[9], то зачем думать? Патология сознания — так можно было бы назвать этот мыслительный ход. Противоречие становится кричащим тогда, когда происходит отказ от интерпретации. Толкование текста может быть ошибочным или правильным. Бегство от толкования алогично, как это демонстрирует нам философия демонстрации, выстроенная Ж.-Л. Нанси. Задача логики — формализовать вывод одного значения из другого. Интерпретация конкретизирует и деформализует эту задачу. Жертвуем толкованием — приносим на заклание ближайшим образом родственную ему логику.

Тот, кто выбирает между интерпретацией и верой в непосредственно ему сообщаемое, выбирает между реальностью истории и ирреальной надеждой на вечную жизнь здесь и сейчас, между трудом (пошедшим на аргументирование) и праздностью (аффектированности), между ответственностью (разделяемой толкователем с толкуемым им автором) и безответственностью (не-автора), между трансцендентальным субъектом классической философии и квазисубъектом (если бы язык поворачивался, нужно было бы сказать: бес-субъектом) постмодернистских пермутаций, рассеянно передвигающим фишки в неведомо куда влекущей его игре.

* * *

Три раздела этого исследования были опубликованы в первоначальных редакциях в «Wiener Slawistischer Almanach»: Bd. 21, 1988, 287–299; Bd. 27, 1991, 119–136; Bd. 34, 1994, 143–182. Глава «Рафаэль и Юрий Живаго» появилась в сборнике «Pasternak-Studien I. Beitr?ge zum Intemationalen Pasternak-Kongress, 1991 in Marburg», hrsg. von S. Dorzweiler und H.-B. Harder (= Marburger Abhandlungen zur Geschichte und Kultur Osteuropas, Bd. 30), M?nchen, 1993, 155–171. Здесь она, как и остальное ранее напечатанное, публикуется в доработанном виде. Глава «Глухонемой демон» в сокращенном варианте издается в «Трудах Отдела древнерусской литературы» за 1996 г. То, что мы пишем о «Братьях Карамазовых», печатается в журнале «Die Welt der Slaven» (1996, Heft, 2). Две статьи, предварившие эту монографию, были посвящены: одна — памяти Зары Григорьевны Минц, другая — шестидесятипятилетию А. М. Пятигорского.

На разных этапах работы над книжкой нам помогали Е. Г. Водолазкин, И. Границ, Э. Гребер (из нашего с ней семинара возникло несколько соображений, которые будут изложены в дальнейшем), Вяч. Вс. Иванов, К. Ю. Постоутенко, А. М. Пятигорский, Л. С. Флейшман. Чрезвычайно полезными для нас были советы и замечания, которые мы получили от Е. В. и Е. Б. Пастернаков по теме «Пастернак и анархизм». Многие главы обсуждались на аспирантском семинаре славистов, который мы вместе с Р. Лахманн ведем в Констанцском университете. М. В. Безродный оказал нам большую услугу, взявшись критически прочитать весь наш текст, когда он был уже почти готов. «Роман тайн „Доктор Живаго“» выходит в свет благодаря деятельному благожелательному участию И. Д. Прохоровой. Автор сердечно признателен всем, кто дружески поддержал и исправил его (назовем здесь еще С. Котцингер (Франк)), и особенно Г. Г. Суперфину и И. Р. Деринг-Смирновой, чьей всегдашней готовностью помочь он пользовался с такой бессовестной настойчивостью, что одной благодарностью здесь не откупишься — и нужно приносить извинения.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ИТОГИ

Из книги Поэтика мифа автора Мелетинский Елеазар Моисеевич

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ИТОГИ После завершения обзора ведущих мифологических концепций XX в., включая ритуально-мифологический подход в литературоведении, можно подвести краткие предварительные итоги, с тем чтобы попытаться определить, что в этих теориях заслуживает


ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Из книги Русские [стереотипы поведения, традиции, ментальность] автора Сергеева Алла Васильевна

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ Для правильного понимания природы мифа необходимо хотя бы самое краткое рассмотрение мифа и мифологии в наиболее типичных, так сказать «классических», формах, которые свойственны не только и не столько «классической древности» (вопреки


§ 1. Предварительные ориентиры (дезориентиры): внешность, язык

Из книги Мифы и легенды Китая автора Вернер Эдвард

§ 1. Предварительные ориентиры (дезориентиры): внешность, язык «Всяк молодец на свой образец» «Не все меряй на свой аршин!» Русские народные пословицы Можно допустить, что француз, который намерен работать в Африке, Юго-Восточной Азии или в Латинской Америке, будет легче


Предварительные выводы

Из книги Пути и лица. О русской литературе XX века автора Чагин Алексей Иванович

Предварительные выводы Предвидя появление в будущем более достоверных сведений, выскажем предварительные соображения, скорее даже гипотезу: предки китайского народа пришли с запада, из Аккада, Элама или Хотана, однако наиболее вероятно, что из Аккада или Элама через


ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

Из книги Цивилизация Этрусков автора Тюийе Жан-Поль

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ На рубеже 1920-х и 1930-х годов в русской поэзии прозвучало два «Хорошо», обозначившие всю глубину раскола нации, ее культуры после того исторического потрясения, каким стал октябрь 1917-го. Одно из этих поэтических «Хорошо» общеизвестно — это


ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ, НО НЕОБХОДИМЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Из книги Тайные общества. Обряды инициации и посвящения автора Элиаде Мирча

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ, НО НЕОБХОДИМЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ Приступая к анализу нашей коллекции, надо условиться о терминах. Буддизм нельзя назвать ни политеизмом, ни монотеизмом, ни атеизмом. Боги, существование которых буддийский канон, в махаянистическом толковании, не отрицает, не


1. Предварительные замечания

Из книги Новые безделки: Сборник к 60-летию В. Э. Вацуро [Maxima-Library] автора Песков Алексей Михайлович

1. Предварительные замечания В русской эмигрантской философии Федор Августович Степун (1884–1965) был, так сказать, последним из могикан. Он успел увидеть закат сталинизма, эпоху хрущевской оттепели и ее крах. Всю жизнь он сохранял надежду на демократические изменения в


Б. А. Кац Неучтенные источники «Моцарта и Сальери» (Предварительные заметки)

Из книги История и повествование [ML] автора Зорин Андрей Леонидович

Б. А. Кац Неучтенные источники «Моцарта и Сальери» (Предварительные заметки) 1. ТОМ МАРМОНТЕЛЯ«Творческая история „Моцарта и Сальери“ и хронология работы Пушкина над текстом во многом темна» (Алексеев 1935: 523). Это откровенное признание кажется справедливым и спустя


Предварительные замечания: мифотворчество

Из книги Гуманитарное знание и вызовы времени автора Коллектив авторов

Предварительные замечания: мифотворчество Останки Тимура Новикова наконец были преданы земле Смоленского кладбища на Васильевском острове 26 мая 2002 года. Мы почти привычно говорим «наконец» потому что, несмотря на ранний уход в возрасте 43 лет, его смерть, физическая и


Предварительные итоги: к новому уровню гуманитарной конкретики

Из книги Образ России в современном мире и другие сюжеты автора Земсков Валерий Борисович

Предварительные итоги: к новому уровню гуманитарной конкретики Подобно тому как философия XVIII–XIX вв. апеллировала к абстрактным сферам предметности, являющимся по своему эпистемологическому статусу идеальными теоретическими конструктами (типа «монад» в монадологии


Предварительные замечания о проблематике и методологии

Из книги Средневековая Европа. Восток и Запад автора Коллектив авторов

Предварительные замечания о проблематике и методологии Это исследование относится к направлению, цель которого – пересмотр и новое структурирование культурно-литературной «картографии» Нового времени – исторического цикла всемирной истории. Он начался на исходе