Латиноамериканский революционный вариант

Латиноамериканский революционный вариант

Латинская Америка – культурный континент, оригинальная и новейшая испано– и португалоязычная цивилизация. В конечном итоге, язык Бразилии достаточно далек от литературного португальского, и в других условиях местные сепаратисты давно провозгласили бы бразильский диалект отдельным национальным языком. То же можно сказать об аргентинском и других латиноамериканских диалектах испанского. Литераторы латиноамериканских стран иногда кичились местным говором, переходя даже на жаргон, чтобы подчеркнуть свою национальную самобытность. Но вообще у латиноамериканцев просто нет потребности в подобной идеологической обособленности. В 20-х годах XIX века они не только политически разорвали семейные отношения со своими бывшими европейскими метрополиями, но и отреклись от их культурного материнства. Рядовой бразилец воспринимает португальца пренебрежительно, как непутевого провинциала, так же, как мексиканец – испанца.

Янки может относиться свысока к англичанину, но никто в Соединенных Штатах не скажет, что английская культура провинциальна по сравнению с американской.

Достаточно долго Соединенные Штаты были культурной периферией Запада, да и сегодня духовный потенциал Старого Света недосягаем для несомненного заокеанского лидера мировой цивилизации.

Америка создала высокую духовную культуру, и все-таки Великобритания давала и дает больше импульсов мировой литературе, философии, искусству. Лишь в последние десятилетия – в большей степени благодаря безумной braindraining (утечке мозгов) со всего мира – мощь американской культуры приближается к мощи американской техники и экономики, к американскому богатству.

Как вспоминал Хорхе Луис Борхес, в двадцатые годы «аргентинцы начали постепенно открывать для себя Испанию. До той поры даже величайшие писатели, такие как Леопольдо Луонес и Рикардо Гуиральдес, странствуя по Европе, преднамеренно не посещали Испанию. Это совсем не было чудачеством. «В Буэнос-Айресе испанцы, как правило, выполняли черную работу – домашняя прислуга, сторожа, земледельцы – или были мелкими торговцами, и мы, аргентинцы, никогда не считали себя испанцами. Действительно, мы перестали быть испанцами в 1816 году, когда провозгласили свою независимость от Испании. Читая в детстве «Завоевание Перу» Прескотта, я был удивлен, что он изображает конкистадоров в романтическом свете. Мне, потомку некоторых из этих деятелей, они мерещились людьми малоинтересными. Однако, глядя глазами французов, латиноамериканцы открыли в испанцах красочные черты, представляя их в духе шаблонов Гарсия Лорки – цыгане, бой быков и мавританская архитектура. Но хотя испанский был нашим родным языком, и происходили мы в основном из испанских и португальских семей, моя семья никогда не рассматривала поездку в Испанию как возвращение после трехвекового отсутствия».[765] Латинская Америка смотрит на свою цивилизационную праматерь глазами Европы и так по-новому ее узнает – это свидетельство великого аргентинского писателя и интеллектуала чрезвычайно красноречиво. В другом месте он говорит: «… наше наследство не сводится к достижению индейцев, гаучо и испанских переселенцев… нам надлежит вобрать в себя западную культуру во всей ее полноте и без малейших исключений».[766]

Скотоводы-гаучо – не просто профессия или социальный слой, а почти этнос, они похожи на индейцев своими смолистыми жесткими волосами и узкими глазами, потому что их предки – испанские поселенцы – брали себе в жены местных индейских женщин. Легкость браков с окрещенными «цветными» отличала колонизаторов-католиков от англосаксов. Латиноамериканцы не избавились от ксенофобии относительно индейцев, особенно острой в экваториальной Америке, но все-таки христианизация больше устраняла перегородки между католиками-испанцами и католиками-индианцами, чем это происходило в англоязычной Северной Америке. Ее культура была существенно менее зависима от церкви, будучи принципиально светской, и это только углубляло бездну между белыми протестантами и ассимилируемыми «цветными».

Латинская Америка многокрасочна и разнообразна, она испытывает как молчаливое влияние индейского субстрата, так и поддержку старой испанской или португальской колонистской традиции, но культурно самостоятельна и ориентирована на всю Европу.

Издавна на американском континенте в бывшими колониях сформировались собственные, не просто региональные, а, можно сказать, национальные культуры, которые ничем не уступают материнским испанской и португальской, если не превосходят их. «Правильно это было сделано или нет, – писал Борхес о столице Аргентины, – но Буэнос-Айрес приглушил в себе все испанское, отдав преимущество итальянскому; итальянскими стали отличительные черты его архитектуры: балюстрады, плоские крыши, колонны, арки. Наши каминные чаши ворот загородных особняков – тоже итальянские».[767] Из европейских культур Латинская Америка, оказалось, намного более тяготела к французской, чем к заальпийским германским, но и Англия хорошо знакома латино-американской интеллигенции.

Что же касается североамериканцев, то в силу разных причин их влияние на общую латиноамериканскую культуру, на культуру ведения хозяйства и политического быта должно было преодолевать сильную предубежденность относительно гринго.

313 миллионов латиноамериканцев являют собой испаноязычный мир, а еще 156 миллионов – португалоязычный, внутри которых и между которыми существует легкое и интенсивное общение, у них есть общие проблемы и похожие представления о способах их решения, ощущения общей исторической судьбы. Люди здесь заканчивают университет в Чили или Аргентине, а работу могут искать в Колумбии или Гватемале. Во второй половине тридцатых годов дети играли в войну в Испании и оборону Мадрида, знали имена республиканских вождей и генералов. И экономические условия, и политические режимы в разных странах Латинской Америки очень разные; и все же в XX веке большинство латиноамериканцев могли бы повторить слова Доминго Сармьенто, аргентинского писателя первых десятилетий независимости: «Моя жизнь, жизнь, которая в отрыве от всех и вопреки всем обстоятельствам все-таки рвется к чему-то высокому и достойному, не раз напоминала мне мою нищую Америку, которая, замурованная в собственной ничтожности, тратит непомерные силы, чтобы только расправить крылья, и снова и снова калечит их о железный прут клетки».

Ощущение тюрьмы не покидает Америку, хотя не полностью ясно, в чем природа этого железного прута. Латиноамериканская цивилизация создала грандиозные многомиллионные мегаполисы, где наимодернейшие изысканные архитектурные комплексы соседствуют с фавелами – отвратительными трущобами из какой-то ветоши, где старые предместья хранят уют прошлого своими коваными ограждениями, низкими домами с плоскими крышами, внутренними двориками-патио, выложенными шахматной плиткой, фиговыми деревьями на пустырях, а пышные соборы в стиле барокко и фонтаны на площадях, статуи святых в театральных позах напоминают о временах испанских вице-королей. В то же время латиноамериканский континент, как и российская Евразия, мало заселен и слабо колонизирован, здесь встречается такая дикая провинциальная глухомань, как в самых отсталых закоулках планеты.

Вульгарное насилие демонстрирует бесправность и беззащитность каждого жителя латиноамериканских стран и болезненно воспринимается потомками инициативных и самолюбивых испанских и португальских поселенцев, чувствительных не столько к экономической бедности, сколько к моральному уничтожению личности. И Америка снова и снова рвется к чему-то высокому и достойному.

Сбросив испанскую и португальскую имперскую власть и завоевав национальную свободу, Латинская Америка очутилась перед перспективой всевластия олигархий скотоводов и постоянных кровавых столкновений разных групп, управляемых традиционными и для стародавней Испании, и для ее колоний вожаками-каудильо, военными и не военными, преисполненными диких амбиций и непомерного честолюбия. Республики Латинской Америки не выработали надежных механизмов, которые могли бы удержать все подобные силы в равновесии и надолго обеспечить стабильность без жестокой диктатуры.

Когда в одном латиноамериканском государстве происходит очередной военный переворот, защитники свободы и демократии эмигрируют в наиболее свободную на то время республику. В Мексике в 1950-х годах можно было встретить тех, кто сбежал из Перу от диктатуры Мануэля Одриа, из Венесуэлы – от Маркоса Переса Хименеса, гватемальских сторонников сброшенного военными президента Арбенса, никарагуанцев, которых везде доставали палачи диктатора Сомосы, доминиканцев – жертв преследований диктатора Леонидаса Трухильйо и, наконец, кубинцев, которые боролись против деспотического режима Фульхенсио Батисты. И именно кубинским революционерам суждено было найти «красное» решение социально-политических проблем и стать на определенное время образцом латиноамериканской революции и вызовом для всего традиционного латиноамериканского деспотизма.

Диктатор Батиста – второй слева

В декабре 1956 г. яхта «Гранма» высадила на кубинский берег десант во главе с Фиделем Кастро. Два года шла война, 1 января 1959 г. диктатор Батиста бежал в Санто-Доминго. В декрете от 1 мая 1962 г. Фидель Кастро впервые назвал Кубу страной социализма. 30 декабря 1963 г. ЦРУ подготовило для президента США Джонсона меморандум «Значение возобновленной Кубой кампании подстрекательства к насильственной революции в Латинской Америке». Во второй половине 1960-х – первой половине 1970-х годов Куба стремится стать не только американским, но и мировым социалистическим фактором; она ведет активную международную революционную политику, оружием и людьми поддерживает освободительные движения Африки и Латинской Америки. Но реально Куба 1970-х перестает быть эпицентром революционного взрыва «мирового села» и актуальной угрозой властным режимам американского континента.

Кубинская революция – событие времен Хрущева, и ее внутреннее развитие и пик международного влияния приходятся на конец 1950-х – начало 1960-х годов.

В самом движении революционной войны от героического похода «Гранмы», который казался безумием даже многим его организаторам, и к победе, сравнительно быстрой и неожиданной, кроются загадки, которые нами в настоящий момент не чувствуются, потому что к истории привыкают как к неизбежности. Почему начало революции – это поход через Мексиканский залив старой, едва отремонтированной бабушки-яхты (название granma – упрощенный вариант grandma, амер. «бабушка»)? На яхту набились 82 мужчины, ее неделю носило по океану, пока она не села на мель около мангровых болот, и повстанцы немедленно стали мишенью для самолетов и военных кораблей диктатора – их ожидали. Уцелело 12 человек – точнее, в горы Сьерра-Маэстра пришло 17 вместе с теми, кто присоединился, а через полгода у Фиделя Кастро было уже около 120 бойцов. Одной лишь вооруженной полиции, кроме тайных агентов, у Батисты насчитывалось 45 тысяч, а еще и армия с самолетами и танками, и флот. Трудно удивляться неудачам – ведь десант готовился в Мексике почти открыто, Фидель на весь мир объявил, что в 1956 г. повстанцы или победят, или получат мученический венец. Не проще ли было просто тайком переправить из городов и портов в горы ту же сотню людей, а яхту использовать для перевозки оружия?

Эта почти театральная демонстрация намерений и сроков революционного вторжения была необходимым условием победы, как и весь ход и обычаи партизанской войны.

Сторонники Фиделя действовали с открытым забралом. Они начали с того, что 26 июля 1953 г. затеяли безнадежный штурм казарм Монкада, который создал его участникам и особенно руководителю, молодому адвокату Фиделю Кастро, заслуженный ореол героев.

Молодой Фидель Кастро

Избрав морской десант вместо кротового труда в подполье, Кастро и его друзья превращали войну в символическое действо – подобие Второго Пришествия. Вся война велась так, что кровавому ужасу и грязи военно-полицейской диктатуры противостояли благородство и мужество горсточки революционеров. Из группы аккуратных юнцов с модными прическами и усиками выросла армия романтичных бородачей-барбудос, на определенное время – объектов восторга и подражания левой молодежи во всем мире.

Пламя революции разгорается из искры, но для этого нужно, чтобы пожар мог вспыхнуть от любой искры. Враждебность большинства людей к диктатуре легко объяснить экономическим фактором – на Кубе, стране больших сахарных латифундий, 1,5 % населения имели 45 % всей земли. Но чтобы революция победила, самого лишь пожара мало. Ее можно потушить. «Капитаны» и «майоры» Фиделя воевали через полгода-год уже вполне грамотно, но не наполеоновской находчивости ума и не особенной классовой тактике обязаны они своей блестящей победой.

Имея колоссальное военное преимущество над повстанцами, режим Батисты проиграл, потому что революция нашла его уязвимое место. «Ахиллесовой пятой» режима стала неприкрытая аморальность власти и ее полная отчужденность от населения.

Повстанцы могли рассчитывать только на поддержку кубинцев, большинство которых составляли кампесинос – так везде в Латинской Америке называют крестьян. Кампесинос, которые для власти были жалкой униженной деревенщиной, составляли основу войска диктатора Батисты так же, как и войска повстанцев. Грубость к пленным была бы губительной для партизан, и они отпускали солдат и офицеров противника, отобрав у них оружие, а лечить раненных врагов бросались немедленно после взятия штурмом их укрепленных пунктов. Горсточка отважных романтиков, вокруг которых собирались новые и новые горцы и обитатели городов равнины, в том числе бывшие офицеры и солдаты диктатуры, но в первую очередь кампесинос, сумела противопоставить насилию, истязанию и взяточничеству свой рыцарский мир, где все имели равные обязанности и равные человеческие права, и никто не имел никаких привилегий перед лицом смерти и военных скитаний.

После победы у революционеров создалось впечатление, будто вся война велась там, в горах, в Сьерре. Но война и победа были бы невозможными без поддержки Равнины, без взаимодействия разных военных и политических группировок. Партизаны Фиделя были важнейшей военной силой и – более того – символом революции. Но вся Куба составляла их законспирированный тыл. Естественный эгоцентризм лидеров стал играть зловещую роль, когда они начали планировать стратегию в континентальном и планетарном масштабе. Потому что казалось, что хватит смелых и решительных действий небольшой революционной элиты, и вся буржуазная цивилизация, символом которой для Кубы стали Соединеные Штаты, обвалится.

Фидель Кастро в горах Сьерра-Маэстра

Можно утверждать, что дальнейший путь Кубы определило ожесточение, которое стало главным мотивом политики США относительно Кубы и всех «латинос». Когда Фидель Кастро в 1963 г. атаковал США на сессии ООН вместе с Хрущевым, он настойчиво подчеркивал, что сами Соединенные Штаты и только они своей упрямой антикубинской политикой сделали Кубу страной социализма. И это правда. Фиделя сделали коммунистом в первую очередь тогдашние политические лидеры американцев.

Враги у диктатора Батисты были разными – и левые, и либералы, и сторонники обычного военного переворота, и просто кубинские криминальные группы из Майами, которые хотели поживиться на революционном беспорядке.

В лагере Фиделя очутились и коммунисты из так называемой Народно-социалистической партии, и левая группа его «Движения 26 июля» (“Movimiento de 26 julio”, «M-26») (Рауль Кастро, Эрнесто Че Гевара), и левое крыло некастровского «М-26» с Равнины, и демократы-центристы, и антибатистовские правые. Сам Фидель, умный харизматичный лидер, пытался держаться выше споров. Единственное, от чего никак не могли воздержаться новые руководители страны, – это радикальная земельная реформа, поскольку ее требовали кампесинос, которые выиграли войну.

Люди, которые группировались вокруг Фиделя, ясно осознавали, что им нужны идейные программы. Но очерченной идеологии не было ни у Фиделя, ни у его окружения. Говорят о марксистских убеждениях его младшего брата Рауля, но в действительности Рауль Кастро был только немного радикальнее и имел какое-то представление о марксистских книжках.

С этими политическим позициями американская демократия могла и должна была смириться. Но препятствием стали не только традиционная пренебрежительность и агрессивность самых правых кругов американских «патриотов», не только антикоммунистические настроения большой части электората, но и великодержавные умонастроения лидеров американского либерализма. Демократический прогрессизм заканчивался там, где под угрозой оказывались «национальные интересы Соединенных Штатов». Точь-в-точь так же лидеры русского либерализма XIX ст. добровольно заявили о своем желании пойти на службу царю, как только под угрозой оказались «национальные интересы России» в восставшей Польше. К сожалению, нужно констатировать общую болезнь общественного мнения и гражданского общества всех больших государств с планетарными или хотя бы континентальными «национальными интересами».

Джона Кеннеди трудно обвинять в том, что он решился на военное вторжение на Кубу на Плайя Хирон в апреле 1961 г. Это была не его инициатива. Президент Кеннеди только принял окончательное решение, которое должно было закрыть «кубинскую проблему» раз и навсегда – и провалилось. Кеннеди был избран президентом США в 1960 г., но инаугурация состоялась только в январе 1961. Машина, запущенная Пентагоном и ЦРУ, уже была на полном ходу, и вряд ли нашелся бы в Америке президент, который осмелился бы в таких условиях пойти против течения. Экономическая и финансовая блокада Кубы уже действовала, а в январе США разорвали с Кубой дипломатические отношения. Соединенные Штаты при Эйзенхауэре до последней возможности поддерживали диктатуру Батисты, попробовав лишь в последнюю минуту перед падением режима заменить кровавого убийцу-диктатора подставной военной хунтой. Не раз пытались убить Фиделя, а после победы революции подняли кампанию против расстрельных приговоров палачам из политической полиции Батисты и на весь мир шумели о кровавом режиме Кастро. А режим Кастро открыл мировой общественности такие тайны застенков Батисты, перед которыми бледнели несколько десятков смертных приговоров ревтрибуналов непосредственным участникам убийств.

Для всей Латинской Америки шла речь не столько о том, на самом ли деле жестоким является режим революции, сколько о кричащей неискренности Соединенных Штатов, которые «не замечали» истязаний, несудебных расстрелов и политических убийств в диктатурах «своих мерзавцев» и продолжали поддержку эмигрантов Батисты и его ближайшего союзника Трухильо. Для американского посла в Гаване Эрла Смита молодые барбудос ничем не отличались от грабителей из фильмов-вестернов или гангстеров тридцатых годов.

Во второй половине XX века, начиная от военного мятежа против президента Арбенса в Гватемале и заканчивая кровавым мятежом генерала Пиночета против левого президента Альенде, тянется история тупой и упрямой закрытости американского руководства ко всем левым движениям Латинской Америки. Лидеры США делали все вроде бы для того, чтобы тот железный прут, о который упирались крылья Латинской Америки, отождествлялся ею с ненавистными гринго.

Поначалу Фидель искал международной поддержки в первую очередь у «неприсоединившихся». По его поручению Че Гевара объездил Египет, Индию, Индонезию, Югославию и другие страны третьего мира. Именно после Плайя Хирон Фидель резко пошел на военное сотрудничество с СССР.

Фидель Кастро и Че Гевара

Альтернативность государственных и революционных целей Кубы осознавалась или по крайней мере чувствовалась ее руководством. Но выходы намечались очень разные, и в конечном итоге Эрнесто Че Гевара выбрал не только собственную трагическую судьбу, но и альтернативную политическую позицию. Хотя между Фиделем и Че не возникло политического и личного напряжения, их расхождения очень напоминают расхождения Сталина и Троцкого.

Эрнесто Гевара, по прозвищу Че (che по-аргентински – «парень», «эй, ты», чему в центрально-американских диалектах отвечает обращение «мужчина» hombre), по существу какого-то нового революционного гуманизма или даже латиноамериканской разновидности левого неомарксизма не создал. Если внимательно проанализировать все его критические замечания по адресу «советских товарищей», изучить политические и экономические симпатии и антипатии, мы найдем только ленинский «военный коммунизм» с идеями добровольного труда («Великий почин»), централизованного планирования и распределения, диктатуры и «государства-коммуны» («Государство и революция»). Но не стоит легкомысленно отбрасывать эти простые идеи на том основании, что они давно изжили себя в коммунистическом движении.

Когда 20 апреля 1962 г. Фидель, Рауль, Че и президент Освальдо Дортикос сели обсуждать секретное советское предложение о размещении на Кубе ракет, решение в конечном итоге было единодушным, все четверо понимали при этом, что, усилив свои военные позиции, Куба проигрывает в имидже вождя латиноамериканской революции. Это было началом потери позиций.

Че возрождал старую революционную легенду и коммунистическую утопию на новой, латиноамериканской почве.

Че по специальности был врачом, немало работал в лепрозориях, что свидетельствует о его самоотверженности и мотивах выбора судьбы, исколесил всю Латинскую Америку, ее он и считал своей родиной больше, чем родную Аргентину. Хотя Фидель очень не хотел, чтобы его отряды напоминали иностранный легион, среди барбудос были немало выходцев из разных стран Латинской Америки, а Че был среди них самой яркой, самой отважной и наиболее самостоятельной фигурой. Че стремился понять латиноамериканский мир и – что намного тяжелее – жить и действовать в соответствии со своим миропониманием. Реально это значило, что он был обречен всю жизнь, как бы сказал Сармьенто, «вопреки всем обстоятельствам все-таки рваться к чему-то высокому и достойному».

Простота взглядов Че – не результат его примитивного мышления, а следствие большой внутренней культурной работы, которая привела к фундаменталистским решениям в результате учета всего негативного опыта «красных» революций.

Будучи с детства тяжело больным астмой, Эрнесто Че Гевара мог с колоссальными усилиями добиваться того, что другим давалось легко. Приступ астмы в решающие минуты в его последнем бое, очевидно, и отдал его в руки убийцам. Неразговорчивый и очень сдержанный, Че был человеком порядка, но при этом неистово много читал и много думал. Правда, «Капитал» Маркса Че воспринимал скорее не через Гегеля, а через Сартра. Вообще марксизм он назвал в одном из своих стихотворений поэмой.

Че Гевара считал, что у Троцкого есть немало верных мыслей. Эрнесто проявлял интерес к маоизму и китайскому опыту, посетил Китай и разговаривал с Мао, но маоизм у него не вызывал восхищения. Ни югославский опыт, ни «еврокоммунизм» не импонировали ему абсолютно. Корреспонденту итальянской коммунистической газеты «Унита» Че отказал в интервью «потому, что он коммунист, итальянец, и, что хуже всего, журналист».[768] Никогда никаких надежд на демократию, выборы, свободную прессу и тому подобное Че не возлагал. Поначалу он был очарован Советским Союзом, но уже одно только сотрудничество с советскими экономическими советниками, а затем и Карибский кризис сделали его трезвее. Открыто критически Че высказывался по адресу «советских товарищей» в последнее время своего пребывания на Кубе. Побывав в 1964 г. как представитель Кубы в Москве на праздновании очередной годовщины Октябрьского переворота, то есть уже не при Хрущеве, а при Брежневе, Че откровенно сказал, что, по его мнению, СССР находится в экономически безвыходном положении и во власти бюрократии.

Че считал, что советские попытки «финансовой независимости предприятий», то есть попытки соединить коммунистический принцип планируемого добровольного труда на совесть с капиталистическим принципом денежной оплаты за каждую услугу, исторически не оправдали себя. Его собственный опыт руководителя государственного банка Кубы и центрального планового ведомства показывал, что советские товары намного ниже по качеству, производство в сравнении с частным неэффективно, экономика неконкурентоспособна, и победить в борьбе с капитализмом на основе капиталистических же принципов социализм не сможет. Куба, как небольшая компактная территория с хорошо развитыми коммуникациями, по мнению Че, могла быть управляемая прямо и непосредственно из планового центра без имитации товарно-денежного обмена.

Относительно власти бюрократии все начиналось с достаточно смешных вещей. Че, будучи крайне демократичным по своим привычкам и очень неаккуратным в быту, впервые приехал на празднование в Москву, как обычно, в поношенной военной форме и вызывающе контрастировал с русскими толстыми стариканами в однообразных серых костюмах. Его спутник указал ему на это несоответствие, и Че искренне покаялся. «Ты прав, Альфонсо», – сказал он товарищу и выпустил наружу штанины, заправленные в высокие армейские ботинки.

Во внешней политике Эрнесто чувствовал всевластие бюрократии как моральную проблему социализма. Че глубоко потрясло, когда он узнал, что только в начале 1960-х Китай рассчитался с СССР за оружие, проданное «китайским добровольцам» в годы корейской войны. То, что Советский Союз продает оружие и снаряжение даже своим «братьям по антиимпериалистической борьбе», он считал аморальным.

Эрнесто Че Гевара считал, что все дело – в привилегиях для начальства, и верил, что привилегий можно избежать. И в боевой обстановке, и в административной деятельности Че руководствовался принципом «никаких привилегий» – воплощением эгалитаристской идеологии в пределах, определенных его жизненной практикой. «Привилегиями будут пользоваться на Кубе только дети» – это его слова.

Че был за установление советских ракет на Кубе, хотя понимал, какой это колоссальный риск. Но когда Хрущев, не сообщив кубинцам, достиг согласия с Кеннеди и убрал с «острова свободы» ракеты, Че был поражен цинизмом советских лидеров. В речи, произнесенной перед работниками кубинских органов безопасности, он высказался по этому поводу искренне и резко: «Волосы поднимаются дыбом от этого примера того, как людей предназначили к сжиганию в атомном котле ради того, чтобы их пепел можно было использовать в качестве основы для нового общества. И когда, даже не дав себе труда спросить у этих людей совета, составляют договор о том, чтобы забрать у них ракеты, они [эти люди] не вздыхают с облегчением и не выражают благодарность за [достигнутое] перемирие. Вместо этого они поднимают свой голос, чтобы заявить о готовности к борьбе и о своей решительности сражаться, если придется, в одиночестве».[769] Кубинцы в этой ситуации почувствовали, что их не защищают сильные друзья, а используют в качестве пешек старые циничные игроки. Практической разницы, возможно, и нет, но моральная сторона дела игнорировалась советскими лидерами – великодержавной бюрократией.

Именно это ощущение моральной стороны борьбы в конечном итоге сделало из Че икону латиноамериканской революции.

Когда-то Че сказал: «О да, мы должны быть гуманными, насколько это возможно».[770] Казалось бы, ни одного расхождения между Че, Лениным или Троцким в этом пункте нет. Че готов был идти на жестокость и даже сам в Сьерра-Маэстра расстрелял изменника. Дело даже не в том, как он подобные случаи переживал. Дело в том, что девизом революционной практики и жизненной установкой Че избрал принцип «не быть похожим на них». Если даже ранний русский большевизм не верит «сказочкам о вечной морали», латиноамериканская революция, по крайней мере в лице Че, исходит из рыцарской нравственности как из нормы, допуская отступления от нее, если их вызывает жестокость врага. Практической разницы, может, и нет, но благодаря моральной разнице латиноамериканцы никогда не перепутают жестокого Че с жестокими военными диктаторами.

Фидель имел все данные харизматичного лидера нации – высокий, бледный, вдохновенный вождь, способный ответить на простой вопрос четырехчасовым монологом и легко найти выход из невероятно сложного положения.

Сказанное в значительной мере относится и к Фиделю Кастро, по крайней мере молодому; и Че вел себя по отношению к Фиделю с чрезвычайным уважением, если не с обожанием.

Кастро – государственник; может, потому он и казался Че таким мудрым, что связывал перспективу мировой революции с перспективой Кубы. Чтобы удержать на плаву кубинскую экономику, он вынужден был действовать так, как подсказывали ему советские советники, и созданная на «острове свободы» экономика, как две капли оказалась похожей на советскую, только – в силу бедности ресурсами и возможностями – намного более слабой. Эгалитарная экономическая политика позволила резко повысить уровень жизни вчерашней бедноты, но неэффективность экономической модели быстро дала себя знать. В конце 1960-х Куба перестала восприниматься Латинской Америкой как остров ее светлого будущего.

Че перед казнью

А Че выбрал свободу. Он в 1966 г. перебрался в пустынные горы Боливии, чтобы создать там базу партизанского движения, откуда можно было бы поднять Перу и Аргентину. История этой попытки трагическая. Че понял ее бесперспективность, когда его ситуация была уже безвыходной.

После полудня 9 октября 1967 г. в забытом богом поселке Ла Игуэра взятого в плен Эрнесто Гевару, по прозвищу Че, по приказу президента Боливии, согласованному с американцами, расстреляли из автомата в одном из классов сельской школы.

«Военные допустили еще одну серьезную ошибку, надеясь таким способом изгнать из мира дух Че. Они стремились доказать, что он безусловно мертв, бесстрастно выставляя фотографии трупа, как лживые доказательства причины. Ужасающие фотографии его лица, на котором, как ни странно, невзирая на год постоянного голода, длительных и тяжелых приступов астмы, лихорадки, разочарований, сомнений, отразился странный покой отдыха, оказались доступны миллионам людей по всему земному шару благодаря чудесам техники и агентствам новостей. В соответствии с христианской традицией поклонения замученному Христу и святым, растерзанным ранами, этот образ неминуемо вызывал определенный ряд ассоциаций: Смерть, Искупление и Воскрешение.

В отличие от Кубы, группа преисполненных энтузиазма и самоотверженности бойцов Че действовала в горах без надежного тыла, незаметного поверхностному взгляду боевика-революционера тыла, который на Кубе через сеть разношерстных организаций и симпатизирующих постоянно питал боевиков людьми, материальными средствами и информацией. Однако на этот раз искра не вызвала пожара. Элита была истреблена до того, как она создала нетерпимую ситуацию хотя бы в одной из стран региона.

Ведомые этими привидениями, кампесинос из Валье-Гранде в страшной тишине сплошными шеренгами прошли мимо тела. Когда армия попробовала прекратить доступ, человеческая лава прорвала строй солдат. Той ночью в домиках маленького местечка впервые зажжены свечи по Че. Родился новый святой, светский святой из бедноты».[771]

Жестокость уничтожения людей Че военной диктатурой президента Рене Барриентеса при участии американских советников и «консультанта» из кубинских контрреволюционеров-гусанос не могла никого удивить. Че пробрался именно в ад – в Боливии за два года до того произошел очередной военный переворот, был сброшен президент Виктор Пас Эстенсоро, пытавшийся провести аграрную реформу и национализацию горно-добывающей промышленности. Пас Эстенсоро трижды был президентом и в конечном итоге в 1989 г. капитулировал перед натиском Международного валютного фонда (МВФ). По правде говоря, небольшая герилья, которую начал отряд Че Гевара, была малозначимым эпизодом по сравнению с длительной упрямой борьбой Пас Эстенсоро, который впервые пришел в президентский дворец в сорок пять лет и в третий раз, побежденный, покинул его в восемьдесят два.

Рядом, в Перу, в 1968 г. в результате военного переворота пришел к власти генерал Хуан Веласко Альвараде, национализировавший банки, шахты и большую собственность. Наступила полная дезорганизация экономики, страна обнищала, с 1975-го его преемник генерал Моралес Бермудес упрямо продолжал курс на наведение государственного порядка в хозяйстве, страна была в маразме; в 1980 г. к власти вернулись гражданские лица – Белаунде Терри, потом Алан Гарсиа, поддержанный Революционным народным американским альянсом (АПРА); радикалы из АПРА испытали сопротивление и со стороны США, и со стороны созданной под красными флагами «марксизма» боевой организации Sendero luminoso («Лучезарный путь»), которая якобы продолжила традиции Че.

В странах Латинской Америки вмешательство МВФ, отмена национализации и максимальная либерализация экономики не принесли желаемых результатов. В состоянии предельной бедности находится пятая часть городского и половина сельского населения Перу. Церковь в Боливии признала, что «неолиберальная модель бессердечна»; более двух третей населения остаются в беспросветной бедности.[772]

«Святой Че» имел все меньше общего со своим прообразом. «Марксистские» партизанские отряды не брезговали ничем в борьбе против врага, широко используя наркобизнес для нужд революции, действуя методами революционного терроризма. Президент Перу Альберто Фухимори, избранный дважды – в 1990-м и 1995 г., сумел разгромить партизан Sendero luminoso, можно сказать, под аплодисменты цивилизованного мира, который приветствовал его «неограниченный либерализм». И только после потери власти Фухимори мир узнал, какую безграничную коррупцию и вседозволенность начальника Национальной разведывательной службы Владимиро Ленин Монтесино, правой руки президента, прикрывал демократический фасад. Сын марксиста, обязанный отцу своим коммунистическим именем, многолетний сотрудник ЦРУ, Монтесино при своей месячной зарплате в $376 платил прокурору 10 тыс. долларов ежемесячно, платил главе Национальной службы избирательных процессов, прессе и телевидению, политикам – пропрезидентским и оппозиционным, брал крупные суммы у наркобаронов и комиссионные за содействие заключению контрактов, в том числе от русских за МИГи, собрал досье (тысячи видеопленок) на политическую элиту и держал на своих тайных счетах в банках мира – не то 274, не то все 400 млн долларов. Таковы издержки латиноамериканской демократии.

Неолиберализм в Чили принес хорошие экономические результаты. Хотя чилийские либеральные экономисты и демократические деятели это отрицают, пытаясь отмежеваться от непопулярного диктатора, успешные экономические реформы начаты в Чили именно кровавым генералом Аугусто Пиночетом, который правил страной вместе с политиками-консерваторами. Под влиянием американских либеральных экономистов Чикагской школы и при поддержке своих политических союзников Пиночет начал выводить страну из экономически безвыходного положения. Чили продемонстрировала пример высокой эффективности неоконсервативной либеральной экономики и вместе с тем – прагматичной полезности диктатуры.

Пиночет

Социалист Сальвадор Альенде был избран президентом Чили в 1970 г., через три года после гибели Че в горах Боливии, и попытался национализировать ряд предприятий, однако это не принесло экономического эффекта. В свое время бывший врач, сенатор Альенде встречался на Кубе с молодым руководителем экономики «Острова свободы» и был очарован личностью Че. Программа Альенде – не программа латиноамериканских красных, Сальвадор Альенде был не коммунистом, а социалистом, более того, в стремлении к государственному контролю и национализации нет ничего специфического для красных – Латинская Америка знает много примеров вмешательства правительств генералов в экономику, вплоть до крутых национализаций. Но Альенде для военных и для Америки был красным. В июне 1973 г. законное правительство Чили было свергнуто военными во главе с генералом Аугусто Пиночетом, а сам президент Альенде убит мятежниками, защищая до последнего патрона и без единой надежды президентский дворец – символ демократии. Через четверть века, уже после отставки с президентского поста в результате проигранного плебисцита, устранения от командования армией и полного отхода от политики, старик Пиночет по требованию испанского судьи был арестован в Англии по обвинению в убийствах и едва избежал тяжелого наказания у себя на родине. Как бы то ни было, Аугусто Пиночет вошел в историю как палач, на совести которого десятки тысяч человеческих жизней. Не излишне отметить, что переворот Пиночета был осуществлен при активной поддержке Соединенных Штатов.

Но более всего не соответствует либерально-просветительским представлениям о добре и зле в национализме, социализме и демократии, «вечной правоте народа» Аргентина. В 1943 г. там состоялся военный переворот; в 1946-м г., поддержанный профсоюзами и правыми национал-радикалами популярный член хунты, министр труда, полковник Хуан Доминго Перон был избран президентом и установил диктатуру «юстициалистов» (justicia – справедливость). После победы Перона активными врагами режима стали одновременно коммунисты и консерваторы. Коммунисты – потому, что Перон симпатизировал немецким фашистам, консерваторы – потому, что он демонстрировал ненависть к буржуазии, интеллигентам и американцам. Знаменитый уже тогда Борхес, работавший в небольшой библиотеке, сразу был переведен на должность инспектора по торговле птицами и кроликами на городских рынках и, конечно, подал в отставку. «Что же, – сказал ему чиновник мэрии, – вы же были сторонником союзников, чего же вы ожидали?»[773] Борхес считал себя консерватором, потому что был «сторонником союзников» и интеллигентным человеком. Диктатура Перона была диктатурой ограниченной черни в военных мундирах, которую объединяли с улицей чувство враждебности к «образованным чистоплюям» и чужестранцам.

Террор на улицах Сантьяго-де-Чили

В конечном итоге, диктатура Перона была не такой жестокой, как фашистские режимы, – даже полицейские агенты признавались своим подопечным, что терпеть не могут президента; о его отношениях со второй женой – Эвой Дуарте (Эвитой) – рассказывали скабрезные истории, почти не таясь. Эвита была особенно популярна среди дескамисадос (бесштанников) – плебса, который составлял последнюю опору перонистов; Франко во время ее визита в Испанию устроил Эвите роскошный прием. В конечном итоге бесплодный диктатор всем поднадоел, в 1955 г. вспыхнула революция, поддержанная армией, церковью и американцами, генерал Перон эмигрировал в Испанию. В 1973 г. он опять победил на выборах, но умер в следующем году, передав власть третьей жене, Марии Эстели (Исабель Мартинес).

Перонисты входили в национально-социалистическую партию, настроенную радикально-националистически и популистски, являющуюся скорее пародией на настоящий тотальный национал-социализм. Что такое тотальный террор, Аргентина узнала после 1976 г., когда генералы вновь устроили военный переворот и ужас охватил страну. Во время знойной послеобеденной сиесты, когда город спит, к дому очередного «врага режима» подъезжала машина с военными, всем жителям запрещали подходить к окнам под угрозой стрельбы без предупреждения, и через какое-то время из дома выводили голого арестованного. Его начинали истязать здесь же, на асфальте, а затем, окровавленного, вталкивали в машину. Число жертв хунты превысило тридцать тысяч. И только когда генералы потерпели поражение от Англии в войне за Мальдивские острова, к власти вернулись демократы. 1983–1988-й – годы метания и исканий президента Рауля Альфонсина, а в 1989–1994 гг. президентом Аргентины был Карлос Менем, переизбранный на вторую каденцию в 1995 г. Менем считался якобы перонистом, но для США и МВФ он был реставратором демократии и борцом против бешеной инфляции и за рыночную экономику. Коррупция, которая с торжеством демократии немедленно вспыхнула в стране, приобретала все большие размеры и привела к серии грандиозных скандалов.

Политической опорой латиноамериканской реакции стал террористический режим диктатора Парагвая генерала Альфредо Стресснера, правившего страной на протяжении тридцати пяти лет, с 1954-го по 1989 год. После краха диктатуры Стресснер укрылся в соседней стране как политический беженец. В 1964 г. в Бразилии левое реформаторское правительство президента Жоао Гуларта было свергнуто военными во главе с генералом Гаррастазо Медичи; в том же году в Боливии к власти пришла военная хунта в союзе с президентом Рене Барриентесом (в 1971–1979 гг. страной правил Уго Бансер). Действуя совместно с президентом Никсоном, бразильский диктатор Медичи в 1971 г. организовал фальсификацию выборов в соседнем Уругвае, где побеждали левые. Подсчет голосов был неожиданно прекращен, а потом оказалось, что с минимальным преимуществом (всего в 10 тыс. голосов) вперед вышел правый Хосе Мария Бордаберри. Через год Бордаберри ввел военное положение в стране и передал власть генералам.

Во второй половине 1960-х годов большинство стран Южной Америки почти на два десятилетия погружаются во времена тяжелой и трагической реакции, когда победа местных консерваторов приобрела формы кровавой военной диктатуры. На помощь хунтам консервативных генералов была ориентирована администрация Линдона Джонсона, а Ричард Никсон стал прямым организатором террора самых радикальных правых режимов.

Еще в декабре 1971 г., за два года до переворота в Чили, Никсон говорил английскому консервативному премьеру Эдварду Хиту, что в Чили «у левых будут проблемы» и что «определенные силы» там уже действуют, а Америка их поддерживает. Это стало известно после недавней публикации государственных архивов в США. «Определенные силы» в лице Пиночета и его хунты осуществили кровавый переворот в Чили в 1973 г., в 1976-м хунта генерала Хорхе Видела пришла к власти в Аргентине, но еще в 1974 г., когда там правили перонисты, действия контрразведок этих стран были скооридинированы. С инициативой создания общей сети тайных полиций латиноамериканских диктатур выступил шеф тайной полиции Чили (DINA) полковник Мануэль Контрерас («план Кондор»). По образцу тайной полиции генерала Стресснера по плану «Кондор» была создана международная организация, которая планировала и организовывала убийства, похищение, пытки, обмен информацией и узниками, а заодно торговлю наркотиками и крадеными автомобилями, отмывание денег, организацию сети собственных предприятий и публичных домов. Базой, на которой проводился обмен опытом, стала тайная полиция Парагвая. В 1976 г. полковник Контрерас информировал о «плане Кондор» заместителя директора ЦРУ Вернона Уолтерса. Контрерас был единственным деятелем из окружения Пиночета, который пострадал после падения диктатуры: он превысил свои полномочия, организовав в 1976 г. убийство чилийского политика Орландо Летельера на територии США. Никто не вспомнил об убийстве чилийскими агентами на территории Аргентины с помощью местных властей военного министра правительства Альенде генерала Карлоса Пратса, массовые убийства сторонников Альенде в Аргентине, Парагвае и Чили.

Борхес с горечью отмечал, что Аргентина легко подчиняется. Это можно сказать обо всех латиноамериканских странах, в которых увлечение футболом, новым знаменитым боксером и новой милонгой или танго заглушали страх перед очередным приходом военного насилия. Милонга – это предшественница танго, песня и танец, а также что-то похожее на кафе, где проводит вечера молодежь и не очень молодые люди; несколько небольших комнат, в каждой из которых гремит свой оркестрик и поют певицы, где можно пригласить потанцевать или на весь вечер недорогих девушек, которые подпирают стены. В своих постоянных кафе собирались и поэты, и вообще интеллигенты, до утра обсуждая абстрактные проблемы (в этих странах нередки устные мыслители, которые были настоящими властителями дум, временами сами изобретали философские «велосипеды», и если писали, то не очень удачно). В творчестве великих писателей Латинской Америки часто встречается сюрреалистический мотив тождественности и переплетания сна и реальности.

Ни прямолинейный техасец Линдон Джонсон, ни вульгарный реакционер Ричард Никсон не вспоминали о защите прав и свобод человека, когда шла речь о «национальных интересах» Америки. Поддержка южноамериканских террористических диктатур лидерами США легла грязным пятном позора на американскую демократию.

Латинская Америка XX века повернула нас к теме колониального беспредела, поднятой ирландским борцом за справедливость Роджером Кейзментом в начале века в связи с деятельностью каучуковых компаний в Бразилии, в лесах Амазонии. В 1984 г. была опубликована статья Майкла Тауссига «Культура террора – пространство смерти. Доклад Роджера Кейзмента о Путумайо и объяснении пыток».[774] Доклад Кейзмента служит Тауссигу богатым материалом для анализа тематики власти и ужаса; непосредственным толчком для исследования была книга Хакобо Тимермана «Узник без имени, камера без номера».[775] Тимерман, который с детства познал на себе иррациональную ненависть антисемитов, оказался в тюрьме аргентинской военной диктатуры и случайно уцелел, пройдя через камеру смертников. Тауссиг цитирует заключительные слова книги Тимермана:

«Смотрел ли кто-нибудь из вас в глаза другого человека, на полу камеры, человека, который знает, что должен умереть, хотя никто ему об этом не говорил? Он знает, что должен умереть, но цепляется за свое биологическое желание жить, хотя никто не сказал ему, что он должен быть казнен.

Я видел многократно такие пристальные взгляды, направленные на меня…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

[Вариант 1]

Из книги Рукописный девичий рассказ автора Борисов Сергей Борисович

[Вариант 1] 1. Если парень любит девушку, а она этого не знает, то делай взгляд на нее украдкой.2. Если парень жмет девушке руку, не кричи «ой». Этим ты признаешься в любви.3. Если парень жмет девушке руку при прощании и смотрит в глаза — значит любит.4. Девушке нельзя тушить


[Вариант 2]

Из книги Дневник дерзаний и тревог автора Киле Петр

[Вариант 2] 1. Все может отдать парень, только не любимую девушку.2. Если юноша прижимает девушку к себе, то будьте уверены, что он ее любит.3. Если парень предлагает тебе ключи от сердца, ты их не бери. Он может сменить замок.4. Поцеловать пьяного парня — все равно, что облизать


В.М. Давыдов — Латиноамериканский поворот

Из книги Параллельные общества [Две тысячи лет добровольных сегрегаций — от секты ессеев до анархистских сквотов] автора Михалыч Сергей

В.М. Давыдов — Латиноамериканский поворот «Экономические стратегии», № 02-2007, стр. 10–15 Несмотря на давний и постоянный интерес российских граждан к Латинской Америке и поистине мистическую привлекательность непостижимых реалий ее истории, знания наши об этом регионе


4/ Христианский вариант

Из книги Этнокультурные регионы мира автора Лобжанидзе Александр Александрович

4/ Христианский вариант Начав с поселения ессеев, мы вспомнили уже об очень многом — гностиках, демонстративной суицидальности еретических общин, апокалипсическом восприятии мира, которое может быть задано, а может и возникнуть в процессе самосегрегации. От этого


Вариант I

Из книги Образ России в современном мире и другие сюжеты автора Земсков Валерий Борисович

Вариант I 1. В России определение слову «игра» впервые дал:а) летописец Нестор;б) царь Иван IV;в) В.И. Даль;г) Брокгауз и Эфрон.2. В каком веке древние философы Китая и Греции обратились к проблеме игры?а) в XIII в. до н.э.;б) в X в. до н.э.;в) в VIII в. до н.э.;г) в VI в. до н.э.3. Кто из


Вариант II

Из книги Религиозная антропология [Учебное пособие] автора Ермишина Ксения Борисовна

Вариант II 1. В России определение слову «игра» впервые было дано:а) в XII в;б) в XVII в.;в) в XIX в.;г) в XX в.2. Назовите древнего философа, который первым обратился к проблеме игры:а) Гераклит;б) Кун-цзы (Конфуций);в) Платон;г) Лао-цзы.3. Кто из немецких писателей рассмотрел эстетический


Вариант III

Из книги автора

Вариант III 1. Укажите наиболее полное определение слову «игра»:а) средство развлечения;б) средство обучения;в) тренировка перед серьезным делом;г) особый вид деятельности человека, обусловленный совокупностью определенных правил, приемов и развивающий психофизические


Вариант IV

Из книги автора

Вариант IV 1. Игра как одна из форм общественной деятельности людей возникла:а) раньше культуры;б) одновременно с культурой;в) в период древних цивилизаций;г) в железный век.2. Кто из немецких философов рассматривал игру как принцип бытия Универсума?а) Ф. Шлегель;б) А.


1. Испаноамериканский вариант (диалогическая модель)

Из книги автора

1. Испаноамериканский вариант (диалогическая модель) Испанская экспансия была обширным историко-культурным процессом, включавшим в себя такую важную составляющую, как «духовная конкиста» – массовое, главным образом, насильственное крещение индейского населения.


2. Североамериканский вариант (монологическая модель)

Из книги автора

2. Североамериканский вариант (монологическая модель) Новоанглийская картина мира, уводящая сознание из зоны ренессансной культуры в новое средневековье, основывается на догматах даже не Лютера (автор антиэразмианского трактата «О рабстве воли»), а Кальвина:


Экстерриториальность как фактор творческого сознания (варианты: русский, западноевропейский, восточноевропейский, американский и латиноамериканский)

Из книги автора

Экстерриториальность как фактор творческого сознания (варианты: русский, западноевропейский, восточноевропейский, американский и латиноамериканский) Исходное понятие экстерриториальность звучало в спорах русских писателей-эмигрантов «первой волны». Так, Владимир


Глава 9. Рождение вне теологической антропологии (антропогенез Ч. Дарвина, революционный материализм К. Маркса и пересмотр христианских ценностей Ф. Ницше)

Из книги автора

Глава 9. Рождение вне теологической антропологии (антропогенез Ч. Дарвина, революционный материализм К. Маркса и пересмотр христианских ценностей Ф. Ницше) В 1859 г. Чарльз Роберт Дарвин (1809–1882) выпустил книгу «Происхождение видов путем естественного отбора, или