Взгляд Аурвы

Взгляд Аурвы

Луна озаряет равнину окрест,

За прялками в полночь сидят семь невест.

Смочив своей кровью шерсть черных ягнят,

Поют заклинанья и нитку сучат.

В. Скотт

В 5-м тысячелетии до н. э. эльфы были оттеснены на второй план потрясающими событиями в человеческом обществе. Люди сделали первый шаг к тому, чтобы повелевать природой. К ним возвратилась божественная благодать, утраченная в водах потопа шесть тысяч лет назад. Эта эпоха вошла в индийские сказания как Двапараюга — «медный век». В Греции тем временем наступил «золотой век» Крона, а на Скандинавию обрушился «век секир».

Геродот передает легенду скифов о том, как при первых их царях «с неба упали золотые предметы: плуг, ярмо, секира и чаша» — атрибуты земледельцев, скотоводов, воинов и царей —  жрецов. Вероятно, в это же время, по славянскому поверью, Сварог сбросил на землю клещи. Они пришлись весьма кстати: люди как раз впервые познали вкус кузнечного ремесла, положившего начало многим другим ремеслам. Очень может быть, что кроме клещей Сварог сбросил также медные гвозди и молот. Славянские мифы об этом умалчивают, но именно эти три предмета, уже железные, использовал потом вышедший из подземного мира хаттский бог —  кузнец Хасамиль. Молот (хеттское malatt — оружие) — основной инструмент ковачей — был их неотъемлемым атрибутом в религиях очень многих народов. Гвоздь, даже медный, по законам вавилонского царя XVIII века до н. э. Хаммурапи оценивался в полмеры зерна, а медный нож — в шесть сиклей (50,5 грамма) серебра. Недаром финикийское haras, произошедшее от месопотамского (h)urudu (медь), стало обозначать еще и золото! От urudu образовались латинские raudus и rudus (медь), славянские руда и орудие, а цвет меди дал начало целому гнезду слов со значением «красный» (древнерусское «рудый»). Три предмета, сброшенные с неба, символизировали власть над миром, как символизировали ее корона, скипетр и держава в гораздо более поздние времена, хотя ими владел еще Аита в эпоху, когда боги подземного царства стояли во главе пантеонов.

Когда Рудра в приступе ярости оторвал руки солнечному богу Савитару, божественный мастер и брат Савитара Тваштар приделал ему золотые протезы -то, что мы называем солнечными лучами. В Ирландии солнце не такое яркое, как в Индостане, и Диан Кехт вместе с Кредне изготовили для Нуаду руку не из золота, а из серебра, благо запасы его на западе Европы казались неисчерпаемыми. Безотказный меч Нуаду (а позднее и короля Артура, и Роланда, и персонажей многих саг, сказок и былин) своим сверканием напоминает громовое оружие Индры — ваджру, тоже выкованную Тваштаром (как киклопы выковали молнии для Зевса) и подаренную Индре, отцу Тваштара, божественным мудрецом Кавьей Ушанасом (как туаты подарили Лугу копье Ассал). Чаша для питья божественного напитка сомы, изготовленная Тваштаром (ее можно увидеть на ночном небе, это — луна), навевает ассоциации с котлом Дагды и чашей скифских царей, а прозвище Луга — Самилданах — это калька прозвища Тваштара: Вишвакарман. «Мастром всех ремесел» можно с полным правом назвать и египетского Птаха, и шумерского Энки: у этих народов не было специальных богов —  кузнецов. К их числу, без сомнения, принадлежал поначалу и Дедал, тоже умевший делать все, причем его статуи, по отзывам греков, были «как живые». Как живые двигались и протезы Савитара и Нуаду. Позднее, когда стали формироваться божественные триады, Вишвакарман превратился в самостоятельного персонажа — «небесного архитектора». У ирландцев такую триаду составляли Кредне, Гоибниу и Лухта, у греков — Гефест, Дедал и его ученик Пердик. Царь —  кузнец приходит в легенды почти всех народов. Славянский кузнец Телявель (по другим данным — Кальвс) выковал для своего господина Перкунса оружие из железа — лук, нож, меч, молот, палицу и топор, а из золота — солнце и гвозди, чтобы прибить его к небу. Кстати, эпитет самого Перкунса — Акменис Кальвс означает «каменный кузнец», что уводит нас в каменный век. Иранские Хушенг и Кава (поднявший народ против Заххака, превратив — впервые в истории — в знамя восставших свой красный кожаный фартук), скандинавские Локи и Вёлунд, финикийский Котар —  и —  Хасис, хаттский Хасамиль, абхазский Шашва, черкесский Тлепша, финский Ильмаринен — все они братья по ремеслу и «ровесники».

Именно в это время чрезвычайно важным качеством дополняется мудрость черных эльфов: они становятся великими мастерами ковки металлов. А покровителем — «князем» эльфов —  кузнецов стал кузнец Вёлунд, выковавший меч Нэглинг для Беовульфа. Такие эльфы — колтки поляков и руссов — довольно скоро сделались сущим бедствием для людей новой профессии — рудокопов, поскольку не этличали тьмы, царящей на Земле после захода солнца, от темени шахты, а блеска солнечных лучей — от сверкания своих сокровищ в отблесках горна. Но если связать их заклятием, они могут обучить волшебному ремеслу ковки и людей под таинственным покровом ночи, ибо первый же луч солнца обращает их в камень.

Начало ремесел дало мощный стимул поискам прекрасного и возродило культ тотемов — божественных животных первопредков. К этому времени был уже одомашнен бык (сброшенное с неба золотое ярмо пришлось как нельзя кстати). Потомок Ману, царь Пуранджая, оседлав Индру, принявшего облик этого животного, одержал блестящую победу над полчищами асуров и возродил на Земле власть богов.

А верным другом и защитником человека стал прирученный наконец-то волк. Иногда считают, что это эпохальное событие произошло в 10-м или даже 13-м тысячелетии до н. э. Но такая оценка кажется чрезмерно оптимистичной, хотя отдельные случаи, конечно, бывали, как и сегодня, когда можно прочитать в газетах о тигренке, живущем в прихожей, или о крокодиле, обосновавшемся в ванной. Однако никому сейчас не приходит в голову делать из этого далеко идущие обобщения. Твердо можно сказать одно: волк стал собакой тогда, когда в ней появилась настоятельная необходимость. А появилась она не тогда, когда охотники крались по следу зверя (еще североамериканские индейцы превосходно обходились при этом собственными силами), а тогда, когда охота стала массовой, загонной. Самой ранней более или менее обоснованной датой приручения рогатого скота, например, можно считать середину 8-го тысячелетия до н. э. Именно этим временем датируются его изображения на скалах Восточной Сахары (начало энеолитической эпохи Негада, растянувшейся на две с половиной тысячи лет). Попавшее в загон «живое мясо» нужно было кормить, а самый простой способ — предоставить в его распоряжение сочную лужайку. Но пасущихся быков, овец или коз надо еще и охранять. Вот тут-то люди и стали устраивать охоту на волков, отлавливать их и приручать.

Это событие отложилось в памяти разных народов неоднозначно. Иранцы, считавшие волков сынами Ахримана, решили их истребить и поручили это Гераклу своих сказаний — Исфандиару. Он успешно справился с задачей, но где-то в далекой дали осталась еще страна волкоголовых — Гургсар, завоевание ее — дело будущих героев. Быть может, Гургсар — это Скифия. Геродот упоминает скифское племя невров, считавших волка своим тотемом; раз в году каждый невр напяливает на себя волчью шкуру и «на несколько дней обращается в волка, а затем снова принимает человеческий облик». Мотив ликантропии — перевоплощения людей в животных — приходит во многие мифы. Этрусский Аита, возможно, как и греческий Аид, изображался с волчьим скальпом на голове. Женщины —  оборотни («вервольф») кочуют по страницам германских, скандинавских, ирландских легенд. Змеи —  оборотни — паннаги — приходят в великие сказания Индии. Эддический Мировой Волк, огнедышащий Фенрир («с разверстой пастью: верхняя челюсть до неба, нижняя — до земли») проглатывает луну и причиняет массу бедствий богам, не пощадив и самого Одина, хотя в палатах верховного бога уже живут два прирученных волка — Гери (Жадный) и Фреки (Прожорливый), которым он, точно средневековый феодал, бросает куски со своего стола.

В Северном Читрале облик огнедышащих псов принимают злые демоны —  великаны — довы (от санскритского dava — огонь). По страницам ирландских сказаний бродят «ядовитые псы», и думается: а не те ли это «ядовитые животные», что прибыли на помощь немедянам и обычно принимались за змей? Это тем более вероятно, что известны достоверные случаи, относящиеся к VII–VIII векам, когда собак специально натаскивали на человека и выпускали на поле битвы. Бог Тюр насмерть поражает Мирового Пса — Гарма, сорвавшегося с привязи в пещере Гнипахеллир, и сам гибнет в этой схватке. Вероятнее всего, что эта пещера — вход в Царство мертвых, а Гарм — его страж, как собака Индры — Сарама (Быстрая), мать четырехглазых адских псов Удумбалы и Шарбары, тоже охранявшая вместе со своими отпрысками вход в Мир предков. (От Шарбары, по-видимому, произошел греческий трехглавый Кербер.)

Геракл тоже сражается с Кербером, но уже не гибнет в схватке, а побеждает. Этот миф более позднего происхождения, когда волки остались волками, а собаки стали собаками, и ни те ни другие уже не могли изменить свою природу. Само слово «собака» принадлежит ариям, оно звучало у них spako. Так звали, например, священное животное Агура —  Мазды. В то же время, очевидно, рождается в Египте собакоголовый бог —  лекарь Инпу и возникают греческие легенды о псоглавцах, пришедших на смену волкоголовым. какой-то из тюркских народов, скорее всего хазары, поселили собакоголовых на берегах великой реки Европы. Эти полулюди передали ей свое название (ит — собака, иль — народ, племя). У самих же хазар слово «итиль» стало обозначать — вода, река. Чуваши и сегодня иногда называют Волгу этим старинным именем. А в Скандинавии сочиняется сага о Волсунгах, давших начало великому роду, ибо «были Волсунги великими богатырями и были превыше едва ли не всех людей и в мудрости, и в ловкости, и во всяческой доблести, как о том говорится в преданиях».

Все чаще удавалось человеку вскочить на холку уже почти прирученного, но далеко еще не одомашненного коня — живого симбиоза разума, силы и скорости. Оседлав это животное, он обрел крылья и уподобился богам. Кони —  птицы все выше уносили его в небо, все увереннее становился их полет. И убоявшись, что люди сравняются с ними разумом и займут не подобающее им место, боги решили принять превентивные меры, как приняли их уже много лет назад и примут потом еще раз — при строительстве Вавилонской башни.

В конце 5-го или начале 4-го тысячелетия до н. э. в Европе разразился очередной крупный катаклизм: огромное пресное Новоэвксинское озеро, названное так условно в наши дни, соединилось со Средиземным, превратившись в Черное море. Вероятно, именно это событие дало повод скандинавским мифотворцам заговорить о «второй зиме» и «гибели богов», индийским — о Кала —  ратри — «ночи гибели Вселенной» и втором потопе, ниспосланном то ли Вишну, то ли Брахмой в образе Мирового Вепря, греческим — о втором или третьем потопе, связывавшемся с Девкалионом и Пиррой, ирландцам — о прибытии на их остров Племен Богини Дану, а тэртэрийцам, по-видимому, давно уже ощущавшим колебания почвы под ногами, — пуститься в далекий путь через Северное Причерноморье (где едва ли кто уцелел после этой катастрофы), Кавказ и Иран в плодородные земли Двуречья.

На этот раз не глиняные големы, а люди из плоти и крови заселяют обновленный мир. Под стать им и новые первопредки: Илу, дочь Ману, зародившаяся из принесенной им жертвы и ставшая его женой, и Пурурувас, сын Илу и Будхи, дали жизнь первому поколению индийцев. Греки произошли от Девкалиона и Пирры, скандинавы — от Лив и Ливтрасира, шумерийцы — от Зиусудры и его жены. Бритты хранили предание о Двиване и жене его Двивах. Когда море Ллион захлестнуло небо и землю, эта богоизбранная чета спаслась в парусном корабле, прихватив туда «каждой твари по паре», и, высадившись в Британии, заселила эту землю, а потом и остальной мир. Это не обязательно заимствование библейского сюжета: оба сказания могли восходить к какому-то общему более древнему источнику. Как и вьетнамская версия, где фигурируют два брата и две сестры, спасавшиеся на двух ковчегах: один (металлический) сразу пошел ко дну, а второй (деревянный) вознесся на небо вместе с прибывающей водой. Вьетнамский ливень продолжался четыре месяца, в отличие от библейского — стопятидесятидневного. Когда земля вместе с людьми была затоплена, по повелению бога Тьи Лэу семь драконов выпили всю воду за пятьдесят дней. Но земля оказалась теперь под слоем жидкой грязи, в которой едва не утонул ковчег. И только когда коршун отнес его на высокую гору, спасательные работы можно было считать законченными.

В кельтских мифах, кроме сыновей Немеда, есть еще Гримм и его жена —  ворон, в валлийских — Дюэйвен и Дюэйвич, в славянских — некая Мадан («мать, вышедшая из вод»), в ирландских — Бит и Биррен. Манихейского первочеловека звали Гехмурд, вавилонского — Утнапиштим, иудейского — Ной. Словно по мановению волшебной палочки возникают в это время неслыханные цивилизации в долинах Инда, Нила, Тигра и Евфрата и на Крите — «пояс Тота». И — поразительные совпадения! — именно к этому периоду относят обуздание коня то ли в пустынных причерноморских степях, то ли в Иране. Путь домашнего коня словно повторяет путь тэртэрийцев! Пусть контурно, неясно, но точки соприкосновения все же есть. Уж не тэртэрийцев ли это заслуга? К сожалению, знак вопроса единственно правомерен в конце этой фразы…

Может быть, эти катаклизмы и дали повод индийцам окрестить наступившую эпоху Калиюгой — последним кругом времени перед гибелью мира, в котором теперь безраздельно царствовала кровавая богиня Кали (Черная), тесно связанная с Шивой, большая любительница человеческих и козлиных жертв. Греки пока что более оптимистично называли это время «серебряным веком», веком гигантов, а скандинавы, склонные к противоположной крайности, — «веком мечей».

Но главное, это-то мы знаем точно, наступила подлинная эра скотоводов — прежде всего овцеводов. Чтобы увековечить это событие, бог Водан изобретает руну eoh или eow (овца), а наряду с руной epel (мех, шкура, деньги, имущество) появляется fe или feoh, возглавившая рунический алфавит. Она означала не просто скот, но прежде всего — имущество, деньги. Количеством коров мерили свое благосостояние ирландцы. В виде распластанных бычьих шкур чеканили деньги критяне. В «Одиссее» на быков то и дело обмениваются рабыни, золотое оружие и священная утварь. У римлян от слова pecus — «скот» — произошли слова «деньги», «богатство», «имущество» (pecunia). В этом плане словом «скот» пользовались и славяне, его можно встретить в толковых словарях русского языка еще в начале нашего века. Эти два значения слились в имени Велеса — бога скота и богатства. А у африканских динка, сообщает Б. Дэвидсон, и по сей день скот заменяет деньги, и оба эти предмета «мыслятся человеку единственным средством обеспечения определенного статуса и жизненного благополучия».

Если руководствоваться мифологическими родословными, то в это время были одомашнены и многие другие животные, они стали спутниками и символами богов. Коровы Нандини в «Махабхарате» и Шабала в «Рамаяне», пятнистая корова —  облако Пришни, мать Марутов, и «корова изобилия» Сурабхи, мать Нандини (ее считали прародительницей всех коров и лошадей), бык Нанду, на котором ездил Шива, слон Индры и павлин воинственного Сканды, гусь Брахмы и олень бога ветров Ваю — все они, конечно, появились в разное время и были объединены лишь в эпосе. По законам древней Англии, коров дарили вместо денег или наряду с ними, коровами штрафовали. А египетская каста коровьих пастухов была третьей по значению после жрецов и воинов.

Из руны fe впоследствии развились шведское fa (приобретать), французское fief и английские fee, feed, feoff, feud (пища, поместье, лен). Фьюд, привычней звучащий для нас как феод и давший название общественной формации, означал еще и месть, вражду. Это не случайно. Многие сюжеты мирового эпоса связаны с похищением самого ценного, чем располагали тогдашние люди, — скота, прежде всего коров и быков. из-за таких краж разразятся потом космические баталии «Махабхараты», где, как и под Троей, бок о бок с людьми сражались боги.

Не меньшим почетом пользовалась коза. Рог козы Амальтеи, вскормившей Зевса, вошел в лексикон как «рог изобилия». Такой рог знали и славяне. Изображения козла и его стража — собаки — украшают сосуды Трипольской культуры. Здесь, в будущей Киевской области, уже в то время строили двухэтажные глинобитные дома с круглыми окнами, отапливаемые печами. Самые мелкие поселения насчитывали не менее десятка таких жилищ. Это была община. И она устанавливала контакты с другими общинами, полагаясь на волю своего бога —  покровителя. Некоторые такие божества известны по более поздним вариантам. Например, Губой — защитник польского города Сераковице, или Хениль у кочевых вандальских племен, почитавшийся в виде посоха, напоминающего человеческую руку с зажатым в ней железным кольцом. Когда племени угрожала опасность, жрец с этим фетишем возглавлял процессию, двигавшуюся в ту сторону, откуда ждали беду, с криками: «Пробудись, Хениль, пробудись!»

Однако центральным событием той эпохи бесспорно стало окончательное приручение коня. Не лев, а именно конь был тогда царственным животным. Об этом свидетельствуют находки археологов: например, каменный скипетр в виде конской головы, обнаруженный на северо-западном побережье Черного моря и датируемый 4-м тысячелетием до н. э., или нечто вроде каменного жезла, увенчанного конской головой, — из Восточного Казахстана, изготовленное чуть позже. Имена, включающие в себя «ашва» (конь), нередки в индийских мифах: река Ашванади, «конское» Мировое Дерево ашваттха («конским» было и Мировое Дерево скандинавов — Иггдрасиль, что означает «конь Игга», то есть Одина), царь Ашвапати, змеиный принц Ашвасена, жрец и воин Ашваттхаман. В тюркских языках им соответствуют имена на «асп»: иранские цари Арджасп, Гершасп, Гуштасп, Лухрасп, Шидасп. Все они были когда-то тотемами, потому и носили такие имена только монархи или выдающиеся личности. Но известны и исторические персонажи с «конским» именем, например, хан Аспарух («славный конями»), основатель Болгарского царства, явившийся на Балканы со своим народом с далекого востока, и Гошасп, или Гиштасп, — отец персидского царя Дарайвауша. И даже целые племена — ариаспы, каспы (каспии).

Еще больше коней в скандинавских сагах. Но самое интересное, пожалуй, то, что культ коня уходит корнями в глубокую древность — в «великое иберийское сидение», когда это сильное животное еще не было одомашнено. В «Шахнаме» конь богатыря Рустама носит вполне арийскую кличку Рахш (Блестящий), конь богатыря Сиявушг — Шабранг (Ночной). Это воспоминание об Изначальной Ночи. А скандинавы сохранили память об Изначальной Зиме: в их эпосе фигурирует пара коней Скинфакси (Сияющегривый) и Хримфакси (Заиндевелогривый). Нетрудно догадаться об общности этих источников.

Кони —  крылатые Девы Ночи, наделенные божественным разумом, образуют самостоятельный и очень заметный пласт во многих мифологиях. Они посвящались богам: белые — небесным (как орлы), черные — подземным (как вороны), золотистые — солнечным (как петухи). И жили они при храмах соответствующих богов. Это было их воплощение и в то же время имущество: небесные и подземные стада пополнялись при каждом жертвоприношении, поскольку закланный конь начинал за алтарем вторую жизнь. по-видимому, у каждого народа были свои, строго определенные дни убиения коней: Это зависело от того, какому богу они предназначались. Римляне, например, закалывали священного коня в октябре, а руссы посвящали эту жертву в день весеннего равноденствия золотощитному богу войны Яровиту (Геровиту у вендов, изображавшемуся в Ведегощи в виде копья), полесцы - яриле, богу света (солнца), творчества, плодородия и похоти, помеси Приапа и Аполлона.

Позднее этот обряд стал бескровным — девушка, украшенная венками и цветочными гирляндами, должна была просто посидеть на спине привязанного коня. Быть может, именно тогда на территории Болгарии родился загадочный «фракийский всадник» Герое Мадарский. Но бывали, хотя и нечасто, особые, экстремальные случаи: у вождя или царя нет наследника, и его народу угрожают раздоры; необходим важный оракул, например, относительно перемены места обитания; нужно умилостивить богов в случае какого-то катаклизма. И обязательно приносили в жертву коня перед каждой битвой или военным походом (индийцы называли этот ритуал ашвамедхой). Семерка золотистых коней — по числу дней недели — проносила в небе золотую колесницу солнечного возницы Аруны. На колесницах разъезжали многие другие индийские боги, иранский Вртрагна (Победоносный), хеттский Пирва, греческие Гелиос, Аполлон и, конечно же, Посейдон — бог коневодства, родившийся именно в это время и лишь в послемикенскую эпоху ставший повелителем морских хлябей, сменив на этом посту Аполлона. С той поры Посейдона, его жену Амфитриту и свояченицу Галатею греки изображали в колеснице, запряженной «морскими конями» — гиппокампами, или тритонами, олицетворявшими союз земли и воды.

Лошадиную голову имела статуя Деметры в аркадском городе Фигалии. В колеснице или на белом коне шествовал царь богов Индра. Кони, особенно белые, приносили счастье и удачу. В это нетрудно поверить, если вспомнить, что отнюдь не все армии тех времен располагали конницей и не на каждом поле тащило плуг это послушное животное. Далеко не везде бытовал праздник покровителя конских пастухов —  ночлежников вроде русского Овсеня или латышского Усеня, отмечавшийся 23 апреля. Славяне еще в христианские времена совершали ашвамедху при всех важных для них обстоятельствах, а конские черепа закапывали под своими порогами, чтобы никакое несчастье не смогло проникнуть в дом. Позднее они под порогами поселили добрых домовых — охранителей жилищ. Конские же черепа перекочевали повыше: их стали укреплять над дверью, как карфагеняне свои маски, а в христианскую эпоху заменили деревянными изображениями — коньками кровли. Теперь нечистая сила не могла попасть в дом ни под каким видом: внизу был всегда начеку домовой, вверху ее отпугивал конек, а замочную скважину надежно охраняла прибитая к двери подкова.

Черный же огнедышащий конь был символом преисподней, это древнеиндийское представление перешло потом и к буддистам. «Махабхарата» рассказывает о смертельной вражде двух племен — критавирьев и бхригов. Критавирьям удалось истребить всех врагов —  мужчин, кроме одного: некая брахманка зашила плод себе в бедро (как Зевс Диониса). Когда критавирьи узнали об этом, было уже поздно: прямо на их глазах на свет появился Аурва («рожденный из бедра»). Быть может, именно это событие вдохновило автора «Нового завета индуизма» — «Бхагавадгиты» написать строки, снискавшие теперь несколько странную известность благодаря изысканиям тех, кто пытается «документировать» события ядерной войны еще в каменном веке:

Если сто тысяч солнц

Разом вспыхнут на небе,

Человек станет смертью,

Угрозой Земле.

Звучит действительно пророчески и очень современно. Аурва, сиявший ярче тысячи солнц, стал смертью для критавирьев, мгновенно ослепших, и угрозой Земле — пламя гнева, продолжавшее сжигать Аурву изнутри, угрожало испепелить весь мир. И тогда он по совету предков, сосредоточившись взглядом, выпустил этот вселенский огонь в океан, в район Южного полюса, где комок пламени сразу же превратился в конскую голову чудовищной величины, а затем в череп Ричика. Эта Вадавамукха (Кобылья пасть), постоянно извергающая огонь, пожирающий воды, стала входом в подземное царство — «геенной огненной», символом извечной борьбы воды (Вишну) и пламени (Шивы —  Рудры). Царица скифского рода кекайя Кайкейи, супруга царя Солнечного рода Дашаратхи и дочь кекайского царя Ашвапати (Повелителя коней, или Укротителя), заперла этот вход воротами, названными в ее честь Воротами Кайкейи, но когда-нибудь пламя должно их прожечь, и тогда испарятся моря и настанет гибель человечества. Быть может, этот или аналогичный сюжет попал через скифов к славянам, противопоставлявшим огненного Понике богу воды Банкпутту.

За взглядом Аурвы нетрудно разглядеть взгляд Медузы Горгоны. А конский череп напоминает о короле фоморов Эхкенде —  Конской Голове. Такие черепа украшали цветами восточные славяне в праздник Купалы. Поклонение коню стало обязательным и важным сюжетом в культах всех индоевропейских народов. Из некоторых мифов можно сделать вывод о том, что первоначально этому мирному травоядному животному приносились кровавые жертвы, в том числе и человеческие. по-видимому, такие жертвы на каком-то этапе были обязательны для всех богов. И когда полководцам вплоть до середины нашего века перед битвой, перед вступлением в завоеванный город или перед парадом подводили белого коня, едва ли они догадывались, в какую даль веков уводит этот обычай: белый конь был символом разрушительной, но победоносной войны. Недаром Посейдон, когда он еще считался богом коневодов, заимствовал у Шивы его главный атрибут — трезубец (шулу), символ троичности мира, ошибочно воспринимаемый потом как острога.

Пару белых волшебных коней фракийского царя Реса (настораживает созвучие этого имени с именем таинственного Героса) похитили аргосский царь Диомед с Одиссеем: от того, в чьих они руках, зависела судьба Трои. Из дерева был сооружен знаменитый Троянский конь, а это означает, что он был белого цвета. В позднейших мифах Диомед сам стал считаться фракийцем, повелителем племени бистонов, а его родителями были определены бог войны Арес, в коем нетрудно разглядеть Реса, и нимфа Кирена. Своим коням Диомед скармливал всех чужеземцев, потерпевших кораблекрушение у его берегов, пока этому не положил конец Геракл, принесший Диомеда в жертву его же коням. Эта легенда звучит как перепев историй Бусира и Фаларида — возможно, это египетский мотив.

Рес, Арес, Аристей… Аристей был древнейшим хтоническим божеством Греции, сводным братом Диомеда: его родителями считались солнцеликий Аполлон и та же Кирена. Этот земледельческий бог покровительствовал стадам и пастухам, а культ его был особенно популярен на просторах Фракии и Фессалии — «родины» кентавров. В образе кобылицы первоначально славяне чтили плодородную землю, следуя в этом примеру аркадян с их богиней плодородия и земледелия Деметрой. Лишь позднее эта богиня приобрела антропоморфные черты, а разномастная пара коней стала ее неотъемлемым атрибутом. Имя славянской богини не дошло до нас, хотя известно, что поляки и силезцы почитали землю в образе Земины, славянской Геи, известной литовцам под именем Жемины, а латышам — Земесмате. Но если учесть, что культ ее возник, когда славяне составляли единую общность с германцами и кельтами, можно предположить, что это — известная нам кельтская богиня земли Эпона, чье имя означает Хозяйка Коней (epos — лошадь); тогда она сама была всадницей, а справа и слева от нее изображались два коня или два всадника. Такова была традиция; причем именно «женская». «Это наблюдение, — подтверждает С. Рейнак, — применимо к одной критской богине, сидящей между двумя львами и аналогичной с классической Кибелою, или к другой, держащей двух змей, как аркадская Артемида, к третьей, которую сопровождают два голубя, как кипрскую Афродиту —  Астарту».

Греческий эпос буквально заполнен конями. Это и крылатый Пегас, поднимающий в небо сына Посейдона Беллерофонта, и кони Гелиоса, сбросившие на землю неосторожного седока Фаэтона, и говорящий конь —  пророк Арейон — сын Посейдона и Деметры, и кони Нюкс (Ночи), влекущие в колеснице свою крылатую хозяйку, укутанную в черное покрывало с разбросанными по нему светлячками звезд. Вряд ли стоит доказывать, что кони Гелиоса были белыми или золотистыми, а кони Инженерными. На золотой колеснице пролетали по небу утром и вечером индийские Ашвины (Рожденные от коня, или Всадники) — двое близнецов, символизировавшие «третье время суток» — сумерки, когда небо еще (или уже) золотят редкие лучи солнца. Их символами были две птицы или два коня, иногда объединенные в образе крылатого скакуна.

Черные и белые кони разных мифологических систем, Ашвины, явно родственные славянским Брекете и Бечлее и занимающие положение между белым и черным временем суток, божественные кузнецы — все это поневоле возвращает нас в трехцветную вселенную эльфов.

С тех пор как этот обиженный народец покинул привычные места, многое изменилось и у эльфов, и у людей. Эти добродушные крошечные существа оказались в мире, какой не мог привидеться им и в дурном сне, в мире, какого они больше всего боялись и откуда готовы были бежать без оглядки. Земля кругом сотрясалась от грохота оружия, ее заливали потоки кипящей крови, а за свистом стрел и копий не слышен был голос мудрости. Никто не мог быть уверен в завтрашнем дне. Все было в руках Судьбы…

Судьба по-латыни fatum. Слово многозначное, оно означает также прорицание, гибель и тому подобное. по-итальянски оно звучит fata, по-испански — hado, по-провансальски — fada, по-немецки — Fey или Feim. Римляне и византийцы называли фатами то трех Граций, то трех Парок — богинь судьбы. Их северные соседи предпочли франко —  немецкий вариант. Так в их сказания пришли феи.

Первоначально фей, как и Парок или Граций, было три. С усложнением мифологических сюжетов, когда столь малым количеством обойтись стало затруднительно, это священное число заменили другим, приплюсовав Парок к Грациям и отдав этим дань принципу дуализма: шесть фей добрых и одна злая. Возможно, злая фея — отголосок греческого названия Парок — Мойры. Эти богини судьбы первоначально имели явное отношение к Моране, а точнее — к индоарийской Мритью. Еще позднее количество добрых фей удвоилось.

Вся эта числовая эквилибристика имела вполне законные основания, связанные с расширением и усложнением хозяйства, блюсти которое и были приставлены феи. Вера в них — это, несомненно, возрождение веры в эльфов, точнее — в эльфинь. Как и эльфы, феи обитали в воздухе или под землей, а первоначально, возможно, и в воде: их зеленые накидки или платья сродни нарядам водяных и русалок. Как и эльфы, «белые» феи были грациозными и нарядными существами, умными и добрыми, вечно молодыми, хотя и не бессмертными, всегда готовыми помочь, способными невозможное сделать возможным и, разумеется, виртуозными мастерицами во всех женских ремеслах. Во Франции и сегодня, когда хотят похвалить особо тонкую и искусную работу, говорят: «Это работа феи». Но их сверхъестественная сила таилась не в колпачке с колокольчиком и не в стеклянном башмачке, хотя эти предметы и фигурируют в сказаниях, а в волшебной палочке.

Злая фея, естественно, — полная противоположность. Это «черное» существо — несомненный дух тьмы, не обязательно безобразный, но непременно коварный и зловредный. Однако ее волшебная сила ничуть не меньше, чем у добрых фей, и это служит предметом их бесконечных состязаний, особенно при дворах владетельных особ, ибо чисто женское тщеславие не позволяет феям обойтись без публики. Им постоянно нужны аплодисменты.

Впрочем, границы добра и зла нередко бывают сильно размыты, и «белая» фея может иногда по доброте душевной наградить таким подарком, что человек и не чает, как от него избавиться, не разгневав свою покровительницу. Поэтому четкое «цветовое деление» фей проблематично: если фею нельзя называть злой, значит, она добрая, и наоборот. Германцы точно так же различали хольдов — демонов своих легенд, весьма напоминающих эльфов.

Черные эльфы, как уже говорилось, были исключительно мужского пола, и добрые дела были им чужды — разве что поневоле. Белые эльфы могли творить добро, а в ответ на обиды — зло, и подразделялись на «сильный» и «слабый» пол. Феи были исключительно женского рода и способны как на добрые, так и на злые дела. Но главное, чем они отличались от эльфов, — это постоянное общение с людьми и, как следствие, их человеческое обличье, изменяемое только в силу необходимости и на короткое время.

К феям, безусловно, принадлежала фрау Хольда (Прелестная или Благосклонная), на каком-то этапе отождествившаяся с Нертой и ставшая владычицей вод. Она могла принимать облик то юной и прекрасной девы, напоминая в такие моменты валькирию —  волшебницу Хильд из «Младшей Эдды», то угрюмой и злобной старухи. В некоторых легендах она — покровительница горных пастбищ в голубом платье и белом покрывале — заводит танцы с пастухами и иногда умыкает наиболее ей. приглянувшегося. Дровосеки же знали ее под именем Лесовички («хольц» по-немецки — лес, дерево) — невзрачной, пожилой, низкорослой и патлатой женщины, одетой в мох, отчего ее еще называли Моховичкой. Она подходила со своим неизменным горшком и просила поделиться едой. Взамен она давала лесорубам какой-нибудь мудрый совет, выступая как раци. У людей искала Лесовичка и защиту от диких зверей, которых панически: боялась. Дровосеки спасали ее тем, что вырубали на поваленных деревьях три креста (несомненно, христианский мотив), отпугивавших злых обитателей леса. Лесовичка усаживалась на эти стволы и спокойно уплетала свою еду, наблюдая за работой лесорубов. В немецком Френкенвальде ее считали покровительницей льноводов и прях и оставляли на поле жертву — три полные меры льна. Это должно было обеспечить хороший урожай на будущий год.

В Австрии, Баварии, Верхней Германии, Тюрингии, Франконии, Швабии, Швейцарии и Эльзасе эту добрую фею почитали под именем то фрау Хольды, то Перхты. На древневерхненемецком Перхта (позднее — Берта) — сияющая, светлая, священная, это калька слов «арьяс» и «луг». Можно полагать, что Перхта — женская ипостась Луга. И действительно, она — непревзойденная мастерица и чародейка. Хольда и Перхта — такая же неразлучная пара, как добро и зло. Судя по имени, Перхта первоначально была доброй феей. Она заботилась о пряхах, убаюкивала младенцев, если кормилицы засыпали, — словом, вела хозяйство, оставаясь невидимой. Это была как бы древняя прамать рода, из потусторонних глубин наблюдавшая за ним и даже заблаговременно предсказывавшая чью-нибудь смерть.

В Баварии, где ее знали как Белую Женщину, еще помнят, как геймши (так называют там эльфов) по ее повелению орошали по ночам поля для людей. Случай уникальный: черные эльфы не переносят крестьян и всячески вредят им, поскольку те своим плугом тревожат их покой и безопасность. Но потом люди рассорились с Перхтой, и она навсегда покинула те места, а ее «добрые» функции взяла на себя Хольда. Их чествовали двенадцать дней — между рождеством и богоявлением. Обе они надзирали за пряхами, но если Хольда всегда готова была прийти им на помощь, то Перхта, если они не успевали закончить работу до наступления нового года, насылала в дом мышей, те перегрызали пряжу, и все приходилось начинать сначала. Еще безжалостнее поступала эта особа с теми, кто осмеливался в ее праздник испробовать что-нибудь, кроме излюбленных ею каши и рыбы. Такому святотатцу она немедленно вспарывала брюхо, как следует очищала его и потом зашивала, причем вместо иголки использовала лемех плуга, а вместо нитки — цепь. Поэтому ее называли еще Дикой Бертой или Железной Бертой и изображали с длинным железным носом.

Иными словами, Перхта стала символом смерти, а также зимы, как Морана. 7 января, по истечении двухнедельного срока, начинался фастнахт — праздник прихода весны, продолжавшийся до начала поста. В Зальцбурге в эти дни устраивались развеселые перхты — шествия ряженых в черных масках и с овечьими шкурами поверх одежд. В Югославии роль Перхты исполнял мальчик, одетый точно так же. Он молча входил в каждый дом, молча принимал дары и молча уходил восвояси. В Германии и Австрии целая толпа буршей — берх-тов — проносила днем через весь город причудливое чучело хвостатой Перхты, увешанное бубенцами, быть может, намекающими на ее происхождение от эльфов, громко щелкая при этом кнутом. А ночью разводились костры и устраивались состязания по бегу и прыжкам. Победителю в прыжках вручался особо ценный приз, ибо именно на такую высоту должны были летом вырасти злаки. Остатки этих празднеств все еще существуют в Европе, а ритуальные бег и прыжки превратились в виды спорта. Этой же цели — ускорению роста полевых культур — способствовали и подскоки в танцах, и посыпание друг друга зернами. У некоторых народов посыпание зернами жениха и невесты сохранилось до наших дней, как знак пожелания им плодородия. А в Штирии, Тироле и Швейцарии с наступлением пасхи люди наблюдали за восходящим солнцем и, когда его диск выкатывался на вершину холма, с замиранием сердца ожидали, не совершит ли он тройной прыжок…

И эльфы, и феи, и иные подобные им духи охотно помогали людям Триполья вести все более усложнявшееся хозяйство: доставляли медь с Балкан, следили, чтобы мыши не попортили пряжу и не изгрызли дерево или зерно, чтобы ровной была основа в плетеных изделиях, чтобы как следует выдубились шкуры. Это были уже чисто домашние божества. А на смену им все увереннее приходили настоящие боги, дети Великой Матери — земли, почитаемой в виде кобылицы.

Три вида эльфов символизировали собой три этажа мироздания (небо, землю, преисподнюю) и три стихии (воздух, землю, воду). Феи, подчинившие себе эльфов, олицетворяя и то, и другое, и третье, были уже существами вполне земными, а их организация, как и организация небожителей, живо напоминала уклад человеческого общества: они имели свои государства и своих владык. Многие феи, в отличие от безликих эльфов, известны по именам: Вивиана, Мелузина, Моргана, Эллисер, Эстер —  цель, Фанферлюх. Мы встречаем их у круглых столов Артура, Амадиса Галльского, Неистового Роланда. Правда, это более поздние времена, но ведь вполне возможно, что имена этих фей передавались изустно из поколения в поколение, из легенды в легенду. Как и имена королевы фей Маб или короля Оберона (он же Альберон, Аль —  берих), созданные гением Виланда, Спенсера и Шекспира (оперы Карла Марии Вебера «Оберон» и «Феи» Рихарда Вагнера по сказке Карло Гоцци до сих пор пользуются заслуженным сценическим успехом).

Феи —  мужчины в Европе исчезли довольно рано, а некоторым народам Гиндукуша они известны и сегодня. Среди их демонов и пери «есть и мужчины и женщины, — отмечает К. Йеттмар. — Существует тенденция рассматривать демонов женского пола как существа, готовые помочь и менее опасные». Это без всякого сомнения самый древний, первоначальный пласт индоарийских верований, давший жизнь европейским эльфам, гномам и феям, но сохранившийся в первозданном виде только у народов высокогорий, тысячелетиями изолированных от мира. В их юшах нетрудно признать титанов, точно так же оспаривавших власть богов над миром. Их сучи — это вполне европейские феи: сходство заходит так далеко, что они, как добропорядочные русалки, стирают в воде свои одежды. Калашские вароти, жестокие и вспыльчивые, — это рудры индийцев или черные эльфы европейцев. В гиндукушских мифологиях вароти и сучи считаются «мужчинами» и «женщинами» одного народа и обитают на определенных горах или у определенных озер (обнаружить такие места — к несчастью, это все равно что пересечь радугу на море). Из числа вароти избирался король, из числа сучи — королева. Со временем вароти стали восприниматься как злые силы и, пишет Йеттмар, «демонизируются или вовсе исчезают из поля зрения», тогда как сучи, напротив, сделались олицетворением «чистых обитателей высот». по-зидимому, то же самое произошло когда-то и в мире европейских фей.

Три этажа мироздания (у индийцев — Трипура) породили в конечном счете три этажа сознания. Пантеоны всех народов более или менее четко стали подразделять своих представителей на богов и духов природы, общины и человека. Эльфы были духами природы и не имели имен. Феи покровительствовали общине, и некоторых из них мы знаем, так сказать, «в лицо». Оставалось сделать последний шаг. Обратив извечного и смертельного своего врага волка в друга, одомашнив свирепого кабана и набросив ярмо на огромное животное с рогами, как ножи, укротив наконец лошадь, человек, осознавший себя как личность, поставил на службу и потусторонний мир. Подчинив для начала эльфов феям (природу — общине), он взял от тех и других качества, пришедшиеся ему по душе, дополнил их недостающими и изобрел третий, индивидуальный вид духов — домовых. В них переквалифицировались наиболее добродушные эльфы, успевшие привязаться к людям, а также некоторые феи. Одни из них стали гениями рода или семьи, например литовский Сидзюс, другие — гениями личности (Гельбс).

Самыми первыми домовыми, вероятно, были те, что имели вид змей, например общеславянские «домовые души» и прусские «домашние змеи» — духи —  охранители дома, обитавшие в маленьких норках. Впрочем, здесь мы, по-видимому, имеем дело с ужом — безобидным для человека покровителем жилища и домашнего хозяйства, особенно скотоводства и земледелия. Чтобы удержать их у себя и снискать расположение, места их обитания — за печкой, в овине, в бане, на гумне — отмечали соответствующими маленькими изображеньицами и оставляли возле них еду — чаще всего блюдечко с молоком или сливками. До этого лакомства был охоч, например, общеславянский Гивоитс, являвшийся в виде коричневой ящерки. Обращает на себя внимание любопытное обстоятельство: точно так же почитали души усопших славяне и греки, полагая, что покойник продолжает оставаться в своем жилище, только в ином облике. Кроме змей, греки представляли эти души в виде птиц (вспомним Морану и Дно!) и насекомых, как потом мыслились и эльбы. Слово «псюхе» — душа, по-гречески — еще и бабочка, мотылек. Но лучше всего для этой цели, как выяснилось, подходил змеиный облик. За обиду, причиненную такому домовому, следовало скорое возмездие. Лишь после истребления змей различными мифологическими персонажами появилось новое поверье, что змеи, ушедшие под землю (кстати, змея и земля — слова одного корня), пожирают трупы (например, литовский дракон Визунс) и что победа над змеей — это победа над смертью. Самым близким вариантом смерти были, как уже говорилось, засуха, голод… Венды и померанцы персонифицировали дух умершего уже в виде карлика Минде — вчерашнего эльфа.

Кауки (болгарский Кукери) стал добрым духом мужского плодородия, обитавшим под печью или в овине и приносящим богатство (скот и деньги, когда они появились). Он был неприхотлив в питье, довольствуясь молоком, пивом или медовым напитком, но непостоянен: его можно было «перекупить», увеличив порцию. Его жена Дейве (Богиня) — прекрасная, длинноволосая и большегрудая — покровительствовала женщинам. Кауки был близок к духам полей и лесов, Дейве — к духам воды и подземного мира. Иногда Кауки представляли в виде петуха, чье убийство, подобно удару молнии, воспламеняло дом (не отсюда ли пошло выражение «пустить красного петуха»?). Многое роднит эту пару с Габсом и Габией (Габетой, Габьяйей), по-видимому, более древней парой. Функции Габса очень смутны. Габия же была богиней очага и огня, покровительницей амбаров и овинов и подательницей богатства. Ее праздник отмечали после молотьбы. Зажигали трением священный огонь, ели мясо, пили пиво, пекли хлебы, подносили идолам деньги и выпрашивали благословение.

Их аналогом в животном мире были Огненный Змей и Жарптица. Чехи и словаки объединяли их под именем Рарог (Сокол) — и он тоже был огненным духом очага, приносящим богатство и принимающим образ огненного вихря, дракона и птицы, чаще всего — петуха. Петух — глашатай солнца и хранитель времени, пугало для мертвецов и всякой нечисти, символ стражи и бдительности —  олицетворял свет и огонь (гребень красного петуха) или подземный мрак и воду (цвет черного петуха). Китайцы помещали его на вершине своего Мирового Дерева, и оттуда он криком возвещал зарю и отгонял демонов ночи. Арабы называли Рарога — Рухх, руссы — Рах или Страх, индийцы — Раху. Быть может, не без его участия выкристаллизовался потом Сварог — бог небесного пламени.

Многие домовые известны, увы, лишь по именам, рассеянным на страницах хроник: польские Апи Дома (возможная родственница Апискифской богини земли), жившая в подполе и выполнявшая разнообразные просьбы хозяев, Аспелекьи, весьма схожие с римскими Пенатами, и Атлаиб, тоже напоминающий Ларов или Пенатов; вендско —  лужицкие Волтерки и вендско —  польский Бирзули; древнерусские Жировики, Дворовики или Доможилы и, более почтительно, Дедушки; белорусские Надпечки, сербские Ведагоны, польские Выгорищи и Нумейи — таково общее имя домашних богов; богемские Кихала и Крашина, особо почитавшиеся герцогом Нечамышлем, хотя Кихала, скорее всего, финского происхождения: слово «кихл» означает договор, залог; силезский Сабот (Забота?); рогатый южнославянский Лысый Дидько; североморавские карлик Мёдвитнир и Климба, обитавшая исключительно в жилищах жрецов, вождей, колдунов и судей и, по-видимому, игравшая при них роль раци — советчицы.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ВЗГЛЯД НА ЗАПРЕТНЫЕ ОСТРОВА

Из книги Очарованные Гавайи автора Стингл Милослав

ВЗГЛЯД НА ЗАПРЕТНЫЕ ОСТРОВА Из Ваимеа я продолжал свой путь на самый запад Кауаи, в небольшое селение Мана. Далее дорога обрывалась: передо мной снова бушевал океан. На противоположной стороне последнего из гавайских проливов Куалакахи словно плыл по морю еще один,


9.8. Взгляд из тупика

Из книги Метафизика пата автора Гиренок Фёдор Иванович

9.8. Взгляд из тупика Появление автономной личности проблематизировало судьбу целого. Ведь если не существует запретов на самоопределение, то целое погибло. Оно распадается на пучок самоопределяющихся атомов. Для того чтобы оно не погибло, нужно сохранить за целым право


Взгляд Питера

Из книги Флейта Гамлета: Очерк онтологической поэтики автора Карасев Леонид Владимирович

Взгляд Питера Во время перелета из Лондона в Нетландию произошло событие, на которое можно было бы и не обращать особого внимания, если бы не рассмотренные нами темы сна и взросления. Пока дети летели к острову, Питер несколько раз улетал от них по своим делам и затем,


Взгляд Геры

Из книги Повседневная жизнь греческих богов автора Сисс Джулия

Взгляд Геры Если действия Зевса в глазах людей предстают как своевольные, то это означает, что люди просто не видят в них здравого смысла. На самом же деле царь богов действует в соответствии с куртуазным кодексом чести и в целом поддерживает решения себе подобных.


...и взгляд Агамемнона

Из книги Избранные эссе 1960-70-х годов автора Зонтаг Сьюзен

...и взгляд Агамемнона Как только Сон покинул Агамемнона, оставив свой божественный голос услаждать его, царь просыпается полный надежд. Зевс обещает ему победу. Но что странно: Агамемнон решает в свою очередь подстроить ловушку собственным воинам. Он хочет их испытать,


ВЗГЛЯД НА ФОТОГРАФИЮ

Из книги Суси-нуар. Занимательное муракамиедение [litres] автора Коваленин Дмитрий Викторович


Взгляд со стороны

Из книги Буржуа автора Зомбарт Вернер

Взгляд со стороны Видимо, князь Владимир пошутил, когда обронил ставшую крылатой фразу: «Руси веселие есть пити, не можем без того быти». В таких выражениях князь отказывался от принятия ислама как государственной религии. Древняя Русь пила слабоалкогольные напитки –


Взгляд из глубины

Из книги Слово — письмо — литература автора Дубин Борис Владимирович

Взгляд из глубины Как рассматривает алкогольную проблему сам русский народ? Обратимся к фольклору: «Для праздника Христова не грех выпить чарочку простого». «Одна рюмка – на здоровье, другая – на веселье, третья – на вздор». «Пить до дна – не видать добра». «Работа


Глава двадцать девятая Взгляд назад и взгляд в будущее

Из книги Статьи. Эссе (сборник) автора Лукин Евгений Юрьевич

Глава двадцать девятая Взгляд назад и взгляд в будущее Я могу себе представить, что впечатление, которое эта книга оказывает на многих читателей, если они проштудировали ее до сих пор, является мучительным. Множество нового материала, множество новых точек зрения и


Обращенный взгляд[*]

Из книги Этюды о моде и стиле автора Васильев, (искусствовед) Александр Александрович

Обращенный взгляд[*] Завершающую точку в своей, пожалуй, наиболее известной книге «Введение в фантастическую литературу» Цветан Тодоров поставил ровно тридцать лет назад, в сентябре исторического 1968 г. (она вышла из печати в 1970-м и не раз потом переиздавалась; теперь, в


Взгляд со второй полки

Из книги Италия в Сарматии [Пути Ренессанса в Восточной Европе] автора Дмитриева Марина

Взгляд со второй полки 1«Терпеть не могу фантастику!» Помнится, в златые годы застоя произносилось это сплошь и рядом, причём примерно с той же интонацией, что и фраза: «Я порядочная девушка, сударь!»Не помню, однако, случая, чтобы кто-нибудь столь же решительно высказался о


МУЖСКОЙ ВЗГЛЯД

Из книги Тень Мазепы. Украинская нация в эпоху Гоголя автора Беляков Сергей Станиславович

МУЖСКОЙ ВЗГЛЯД


Взгляд из-за ограды

Из книги автора

Взгляд из-за ограды Ритуальная последовательность символических действий была спектаклем с участием нескольких актеров, в число которых входили не только город, олицетворенный своими представителями, и король, но также и «простой народ», зрители. Их значение


Русский взгляд на украинца

Из книги автора

Русский взгляд на украинца В XIX веке украинцу еще никто не разъяснил, что он украинец, а русский мужик, если верить современной науке, знать не знал, что он русский. Оба просто не подходили под современные определения нации.Скучная модернизация едва-едва начиналась в