Свершилось непоправимое

Свершилось непоправимое

Год новых посевов наступил, но и он не предвещал ничего хорошего. Несмотря на ежедневные заклинания жрецов, долгожданные дожди никак не приходили, и выжженная солнцем земля отказывалась принимать зерна маиса. Они отскакивали от нее, словно голыши от гранитной скалы. А ведь каких невероятных усилий стоило сохранить их для посевов! Люди пухли от голода. Воинам, вооруженным боевыми топорами, приходилось оборонять хранилища зерна от толп изголодавшихся жителей Города Солнца. Драки, переходившие в настоящие сражения, чуть ли не каждый день вспыхивали у хранилищ.

Случилось и самое страшное, чего больше всего опасался Кетсалькоатль: началось людоедство. Правда, тайное, его совершали не так, как в далекие времена, когда, освящая пышными церемониалами торжественный обряд жертвоприношения, правитель и жрецы лакомились мясом принесенного в жертву человека, а по Особо торжественным дням человеческое мясо подавали к столу и во всех знатных семьях Толлана.

Кетсалькоатлю стоило нечеловеческих усилий покончить с этим древним обычаем своих предков, освященным религией. Самых непокорных жрецов храма Тескатлипока, требовавших насытить бездонное чрево и утолить неутолимую жажду богов человеческой плотью и Кровью, он жестоко покарал; других посулами переманил на сторону своей новой религии. Рабов перестали убивать. Их заставляли трудиться на полях, на строительстве новых храмов и дворцов. Толлан богател. Бурно развивалась наука и ремесло. Все новые и новые царства и земли покорялись его блистательному могуществу… пока не пришли эти три года тяжелых испытаний…

Правитель Толлана понимал, что страшный голод толкал тольтеков на людоедство. Но те, кто сейчас почти открыто проповедовал возврат к древним обрядам, взваливая всю вину за обрушившиеся на Толлан несчастья на отступников, непременно воспользуются этим. Голод стал их верным и могучим союзником, он придавал силу их словам.

Наконец были еще и рабы. Кетсалькоатль не знал, что с ними делать. Чтобы заставить рабов трудиться, их нужно кормить. А древний обряд жертвоприношений не только освобождал город от этой непосильной обязанности, но и… Кетсалькоатль отогнал страшную мысль, боясь, что она может и ему показаться спасительной.

Внезапно тяжелый занавес из перьев колыхнулся от прикосновения чьей-то руки, и Кетсалькоатль услышал вкрадчивый голос:

— О человечнейший и милостивейший господин наш, любимейший и достойный большего поклонения, чем все драгоценные камни, чем все богатые перья! — так обращались к правителю только высокопоставленные царедворцы.

Кетсалькоатль узнал голос знатнейшего вельможи Толлана, пользовавшегося его особым доверием.

— Входи! Чем огорчишь или порадуешь нас? — спросил он без обычного раздражения, не покидавшего его в дни болезни.

Папанцин был опытным придворным. Он умел не только льстить своему владыке, но и безошибочно уловить мгновение, когда следовало сказать правду, даже если она была очень горькой. За это и любил его Кетсалькоатль, удостаивая самых высоких почестей.

— Я слушаю тебя, — почти прошептал Кетсалькоатль: боль усиливалась, и ему становилось все хуже и хуже.

Папанцин неторопливо начал свой рассказ. Он говорил о голоде, об опустошенных хранилищах продовольствия, о слоняющихся в поисках еды толпах людей, забросивших свою работу, непослушных и непокорных. Они с жадностью ловили каждое слово тех, кто продолжать сеять смуту, а жрецы храма Тескатлипока наглели, призывая тольтеков молиться их «жестоким, но справедливым богам». Между тем храм — обитель Кетсалькоатля пустел; число же поклонявшихся храму Тескатлипока с каждым часом росло. Голод правил всеми хижинами и дворцами Толлана, устанавливая свои порядки. Даже служители храмов больше промышляли о еде, чем о священных обязанностях. Сегодня, например, чуть было не погас вечный огонь в одном из тлекуилей…

Кетсалькоатль вздрогнул. Папанцин понял, как сильно взволновали правителя последние слова.

Он немного помолчал, вслушиваясь в прерывистое дыхание больного, и наконец заговорил своим мягким, убаюкивающим голосом:

— О человечнейший и всемилостивейший господин наш… Люди Толлана преподнесли сегодня храму Тескатлипока древнее подношение, и жрецы приняли его с великой радостью и ликованием… Достойно ли это всемогущих богов? — спросил Папанцин в надежде услышать ответ Кетсалькоатля и узнать, понял ли тот значение сказанного.

Но Кетсалькоатль ничего не ответил. Последние дни он со страхом ждал этих слов и вот сейчас воспринял случившееся с удивительным спокойствием и безразличием. «Может быть, лихорадка мешает его разуму понять мои слова?» — подумал Папанцин, не рассчитывавший, что сообщение будет так спокойно воспринято. Он просто боялся рассказать Кетсалькоатлю, как жрецы распяли на жертвенном камне у подножия пирамиды храма Тескатлипока кем-то приведенного туда раба, как они вырвали из его рассеченной жертвенным ножом груди трепещущее сердце и под дикий, восторженный вой толпы обмазывали кровью жертвы свои волосы и страшные лица. Кетсалькоатль не мог не услышать его в своем дворце! Правда, Папанцин решил умолчать о том, как толпа вместе со жрецами бросилась разрывать жертву на куски и с жадностью койотов пожирала мясо принесенного в жертву человека…

— Боги молчат, — прошептал Кетсалькоатль, прервав размышления Папанцина. — Я не услышал голоса их гнева; я слышал лишь вой койотов… О великие и справедливые боги!..

Он лежал неподвижно в огромной черной постели. Его длинное некрасивое бледное лицо с густой бородой четко выделялось белым пятном на темном покрывале. И только глаза, такие же смолянисто-черные и продолговатые, горели то ли яростным, то ли безумным блеском.

— О человечнейший и милостивейший господин наш! — Папанцин заговорил громче и чуть-чуть торжественнее. — Позволь недостойному рабу вернуть тебе силу и здоровье. Голод сводит людей с ума, они стали подобны диким зверям. Только ты, наш великий бог и покровитель Толлана, вернешь им правду, скажешь, куда идти, чем насытить опустошенную плоть, как усмирить взбесившийся разум. Прикажи, и я позову мою младшую дочь, мою Шочитль. Она изготовила для тебя специальное снадобье. Боги обучили ее искусству варить эту целительную влагу, дарующую жизнь. Она здесь и молит твоего позволения вернуть силы и здоровье великому Кетсалькоатлю…

— Шочитль… — пробормотал Кетсалькоатль. — Цветок… Он похож на бабочку, красавицу бабочку… Он порхает среди цветов и пьет их нектар… Среди цветущих полей…

Кетсалькоатль бредил; безумные от лихорадки глаза неподвижно глядели вверх. Папанцин тихо встал и скрылся за занавесью. Через мгновение он вернулся в опочивальню, ведя за руку высокую стройную девушку. Бесшумно ступая босыми ногами по мягкому ковру, девушка нерешительно подошла к ложу. Затем она опустилась на ковер, осторожно приподняла пылающую голову и поднесла к пересохшим губам узкое горлышко изящного кувшина.

Кетсалькоатль судорожно глотнул ароматную жидкость, потом еще и еще. Он пил жадно, не отрываясь от сосуда; нежная заботливая рука поддерживала его голову…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >