Ю. В. Иванова Албанцы

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Ю. В. Иванова

Албанцы

Период, к которому относится описание форм брака у албанцев, ограничивается XIX — первой четвертью XX в. В XIX в. в европейской печати появилось несколько довольно обширных публикаций об Албании и албанцах, написанных путешественниками и дипломатами, работавшими в албанских городах Османской империи. Они, естественно, более пристально описывали городской быт и больше знали о христианском населении, чем о мусульманском. Период XIX — начала XX в. освещают работы албанских этнографов и фольклористов, публикуемые в современной периодической печати, а также в известной мере и личные этнографические изыскания автора. Более ранние периоды можно проследить путем анализа фольклорных текстов.

Большое разнообразие форм заключения брака, имевшее место у албанцев, объясняется многими причинами. Прежде всего — расселением в горной и предгорной зоне, значительной изолированностью населения горных долин и котловин. В средние века владения отдельных мелких феодалов замыкались в этих естественных границах. Так возникали исторические (они же географические) области, которые называют «краины» (krain?).

В XV в. началось завоевание Юго-Восточной Европы османами, наложившее отпечаток на всю дальнейшую жизнь албанцев, как и всех балканских народов, и повлекшее еще большую этнокультурную разобщенность отдельных областей: границы административных единиц Османской империи пересекали этнографические границы, включали в себя разноэтническое население, нарушали исторические связи внутри этнических территорий (живя на значительных пространствах смешанно с южными славянами и греками, албанцы вступали с ними в браки, естественным образом складывались общие черты в их быту и обрядах). Огромное значение для всей последующей жизни народа имела исламизация значительной части населения. Особенно интенсивно она происходила начиная с XVII в. К началу XX в. она охватила 70 % населения и, хотя была весьма поверхностной и не задевала глубоко сознания народа, все же не могла не сказаться в бытовой сфере. Так сложились конфессиональные различия внутри албанского этноса: большинство придерживалось ислама суннитского толка, некоторая часть мусульман была шиитами, христианское селение исповедовало католицизм и православие.

Существеннее, чем географическая и религиозная разобщенность, было социальное расслоение: верхушечные слои землевладельцев, торгово-ремесленного городского населения, организованного в цехи, военных и чиновников тяготели к османской культуре (независимо от их вероисповедания). Среди трудового народа больше удерживались местные традиции.

Наконец, очень важную роль сыграла крайняя неоднородность социально-экономического развития отдельных частей албанского ареала, достигшая большой степени во второй половине XIX — первой половине XX в. Среди населения высокогорья до первой половины XX в. удерживалась организация общинной жизни на основе древних родо-племенных подразделений — фисов (fis); эта организация поддерживалась османской администрацией, опиравшейся на старшинскую верхушку этих подразделений. В высокогорье на севере Албании и в других горных зонах, где население занималось преимущественно скотоводством, консервировались наиболее архаичные формы семейно-брачных отношений: преобладали сложные семьи, царили патриархальные нравы, основой для которых служило обычное право. В городах и низменных зонах, где товарно-денежные отношения были гораздо больше продвинуты, семейная и общественная жизнь складывалась уже на иных основах: к началу XX в. численно преобладали простые семьи, взаимоотношения между членами семьи основывались на государственном праве. Особенно развитой была юго-восточная область: оттуда шла интенсивная эмиграция, главным образом в США. Эмигранты-мужчины, находясь за рубежом многие годы, присылали деньги, которые становились основой для ведения продуктивного хозяйства и торгово-ростовщической деятельности. Это приводило, с одной стороны, к значительной самостоятельности женщин, которые вели хозяйство и растили детей своими силами, с другой — затрудняло поиски женихов для подрастающих девушек. Если у горцев за жену приходилось платить выкуп (численность женщин была значительно ниже, чем мужчин), а критерием выбора были принадлежность к определенной родовой группе и личные качества жены как будущей матери и работницы, то жителям юго-восточной области необходимо было приготовить девушке приданое и критерием выбора оказывались имущественные возможности семьи.

Естественно, что семейно-брачные отношения среди албанцев были весьма разнообразны и подчинялись различным правилам.

Порядки, определяющие выбор брачного партнера, были очень сложными, сочетались с родовой и локальной экзогамией.

Пережитки родовой экзогамии были очень сильны среди албанского народа еще в середине XX в.{518} В обстановке политического хаоса, который внесло османское завоевание в жизнь балканских народов, нестабильность экономического положения трудового люда, его незащищенности от произвола османской администрации родо-племенные объединения, основанные на принципах общинной собственности и внутреннего самоуправления, могли противостоять экономическому и идеологическому натиску османских правителей.{519} В последующие века в условиях классового общества они сохранялись в пережиточных формах, особенно в местностях со слабо развитым мелкотоварным укладом.

Согласно нормам обычного права, браки исключались между родственниками до 5—7-го и даже 9-го колена, а в сводах обычно-правовых норм («Канун гор», «Канун Лека Дукагини», «Канун Скандербега») в гиперболизированной форме декларируется исключение до 100-го и 400-го колена.

Запреты браков между родственниками по женской линии (равным образом как и по мужской) претерпели исторические изменения: в общей форме они менее жестки и ограничиваются, как правило, 3—5-м коленами.{520}

С этими «коленами» дело обстояло сложно, потому что крупные объединения могли дробиться и члены разделившихся их частей уже не считали себя родственниками. Отдельные малые группы вливались в более крупные и на основе этого искусственного родства подпадали под закон экзогамии.{521} По что особенно любопытно в этой сложной системе, так это воспоминания о совместном поселении родственников, перенесенные на квартал крупного поселения, в том числе города. Жители одного квартала (мэхалы) считались братьями и сестрами и не могли вступать между собой в брак.{522}

Между населением краин, каждая из которой характеризуется определенными этнографическими чертами,{523} установились четкие брачные отношения: две краины могли обмениваться брачными партнерами, или жители одной брали невест преимущественно из другой краины, но старались не отдавать туда своих дочерей, а выдавать в третью краину, откуда невест себе не брали, и т. д.

Все эти сложные порядки были тягостны для людей. В своей повседневной жизни они старались ослабить жесткость традиции, пренебречь запретами браков в близких коленах. За неукоснительное исполнение правил ратовала католическая церковь (вышестоящие церковные власти, проводя «ревизии» в католических горных районах, имели право расторгнуть браки, которые, по их мнению, были заключены в нарушение правил) и социальная верхушка, богатеи, которым было выгодно подчинить своему влиянию трудовые массы (ведь к ним зачастую обращались как к посредникам в делах заключения брака, раздела имущества при дроблении сложных семей и тому подобных делах).

Круг брачных партнеров был ограничен для людей, состоявших в искусственном (фиктивном) родстве. Побратимство и посестримство воспринималось как подлинное родство, а браки между потомками побратимов (probatim?) разрешались, согласно традиции, начиная с определенного колена (побратимство, вызванное необходимостью укрепления связей между коллективами в целях всесторонней взаимопомощи, было весьма развито; зачастую им завершалось примирение кровников).

Другая форма искусственного родства — кумовство — kumbarija («кумбария»): свои родственные отношения исчисляют потомки семей, в одной из которых представитель другой выступал посаженым отцом на свадьбе или впервые подстригал волосы младенцу (очень древний обычай), или был крестным отцом на крестинах (у православных и католиков), или при конфирмации (у католиков). Чтобы излишне не затруднять выбор брачного партнера, в кумовья старались приглашать членов тех родов, с которыми все равно в браки не вступали.{524}

Еще один вид искусственного родства был известен православным албанцам: братьями и сестрами считались те, кого крестили в одной воде, налитой в купель.

Запрещение браков между инаковерцами чуждо народной традиции, для которой родовые отношения были гораздо важнее. Оно было привито исключительно церковниками и усиливалось с течением времени, достигнув наибольшей силы во второй половине XIX в. Хотя стремление избежать налоговых тягот и поражения в гражданских правах и привело к массовой исламизации, однако очень многие албанские семьи становились криптохристианами: ислам принимали только мужчины, а их жены оставались христианками. Их сыновья тоже женились на христианках, тем более что коран не запрещает брак мусульманина с христианкой или иудейкой. Так дело шло веками вплоть до середины XX в. Запрещение христианам вступать в браки с инаковерцами знаменовало яростную борьбу христианской церкви с мечетью за земельные и прочие имущественные владения, за работавшую на них паству. Особенно энергичные меры принимали католические клирики.

Социальное и имущественное неравенство накладывало неизбежный отпечаток на брачные связи. Партнера искали в своей социальной группе — по положению, имущественному цензу, профессиональной принадлежности. В этом смысле речь шла не столько о конкретной семье, сколько о селении или даже области в целом: если село слыло бедным, в него старались не отдавать своих дочерей. Горожане могли брать невесток из сельской округи, но не выдавали своих девушек в село. Так было и у аристократов, и у ремесленников (например, в окрестностях Гирокастры в Южной Албании ремесленники не роднились с земледельцами), и у свободных общинников горной зоны и даже в среде феодально-зависимых арендаторов, между которыми тоже наблюдалось определенное деление на группы, своеобразные касты. Учитывалось социальное положение семьи, ее собственная репутация. В частности, было важно, слыла ли эта семья достаточно гостеприимной. Большое внимание уделяли физическому здоровью будущих супругов. Традиционное общественное мнение утверждало, что в таком-то роду красивые, сильные и смелые мужчины, следовательно, невестка из этого рода родит семье мужа таких же мужчин. Предпочтение отдавали девушке, в семье которой было много детей: плодовитость считалась одним из важнейших достоинств женщины. Другое ее достоинство — работоспособность, ибо на девушку, которую брали в дом, смотрели прежде всего как на работницу. Физические недостатки девушки уравновешивались достойным общественным лицом или экономическим достатком семьи и родственной группы. Естественно, что при таких порядках заключение брака было делом не простым и находилось в руках целой группы людей, какой именно — это зависело от конкретных обстоятельств.{525}

Основной ячейкой албанского общества в изучаемую эпоху была семья. В зависимости от местных условий в разных сельских областях и городах преобладал тот или иной тип семьи: простая (малая, нуклеарная), состоящая из родителей и холостых детей, или сложная (большая), в которую входили родители, еще не вступившие в брак дети и женатые сыновья со своими женами и детьми. Разновидностью сложной семьи была братская семья, объединявшая братьев с их женами и детьми. Весь семейный коллектив в целом, включающий одну или несколько брачных пар, ведущий общее хозяйство, среди албанцев принято обозначать словом «дом».{526} Решение вопроса о вступлении в брак юноши и девушки зависело в конечном счете от главы дома. Им мог быть или отец вступающих в брак или старший, в доме — их дед, дядя, а иногда и брат. По обычному праву горной местности, юноша, имевший отца, старших родственников или опекуна, не мог вмешиваться в решение о собственном браке (в некоторых местностях это мог делать только юноша-сирота). Девушка, даже сирота, не имела права на собственное мнение: ее выдавал замуж брат или другой родственник.{527}

В некоторых местностях (например, в горных зонах Северной Албании) женщины категорически отстранялись от всякого участия в вопросе о браке их детей, в других же вдовы, имеющие на руках только несовершеннолетних сыновей (еще «не вооруженных», по меткому народному выражению), могли действовать самостоятельно, однако посоветовавшись с родственниками-мужчинами. Иногда мать юноши и девушки привлекалась к обсуждению брачного партнера наряду с отцом и с главой дома, иногда при этом преследовались лишь практические цели: в дом брали невестку из той же области, села или родовой группы, к которой принадлежала мать жениха (при дуальной системе заключения браков), и ей поручали разведать все досконально о семье, с которой собирались породниться. Какими бы практическими соображениями ни руководствовались, но участие матери в подборе будущих невестки или зятя указывает на определенное самостоятельное значение брачной пары (отец и мать вступающего в брак) внутри дома. В городской семье (на всех социальных уровнях), где простые семьи преобладали над сложными семьями, роль и авторитет матери семейства, естественно, повышался, хотя последнее слово всегда оставалось за отцом.{528}

Кроме мужчин дома, ставили в известность о намерении данной семьи также и родственников: близких, которые принимали деятельное участие в подготовке свадьбы и с мнением которых считались, и более далеких, которых лишь информировали о переговорах. В селах высокогорья, где все жители считали себя родственниками, приходилось считаться с мнением практически «всего села», а там, где в селе жили несколько родственных групп, ограничивались совещанием внутри своей группы.

В селах Средней Албании, где принцип расселения родственными группами в изучаемое время уже изжил себя, надлежало поставить в известность и соседей: это было не только данью вежливости, но и практическим делом: квартал (мэхала) заместил родственную группу в вопросах взаимозащиты и взаимопомощи и ему не была безразлична репутация семьи, с которой посредством брака завязывались новые связи.

Представители социальной верхушки считали своей обязанностью посоветоваться со старейшинами и прочими вершителями общественного мнения, с людьми своего ранга. Простой трудящийся люд деревни и города зависел от этих лиц и в решении своих семейных дел не мог не считаться с их мнением.

Итак, сами молодые люди и их матери или совсем отстранялись от выбора брачного партнера, или имели в этом вопросе ограниченные возможности. При всех вариантах решение находилось в руках мужчин. Круг этих мужчин бывал различен.

Глава простой семьи вынужден был советоваться со своими братьями, живущими отдельно, и со своими подросшими сыновьями. Глава сложной семьи беседовал со своими взрослыми сыновьями, племянниками (из которых один был отцом вступающего в брак юноши), выслушивал их мнение и выносил свое решение. То же делал и глава братской семьи, выслушивая суждение своих братьев, в том числе и отца будущего жениха, оставляя за собой последнее слово (надо заметить, что порою власть главы дома была не столь деспотичной, особенно в братской семье, и решение «мужчин дома» выносилось на паритетных началах). В обществе, построенном на патриархальных началах (а в XIX в. принципы патриархального устройства были сильны во всех социальных группах среди албанцев), мужчина — глава семьи был ответствен не только за материальное благополучие домочадцев, но и за их репутацию, его персона становилась как бы символом, олицетворением всего домашнего коллектива, который воспринимался как одно целое.

По всей Албании принято было запрашивать мнение брата матери — daja («дайя»). При дуальной системе брачных связей он был представителем группы, с которой шли переговоры о заключении брака. В некоторых местах он играл важную роль в свадебной церемонии, а в окрестностях Кавайи (Средняя Албания) ему принадлежало решающее слово при сватовстве девушки. Вообще роль дайи в замужестве племянницы значительно заметнее, чем в женитьбе племянника.{529} Иногда брат матери и отца — xhaxha («джаджа») — имели равные права.

Практически по всей Албании положение молодых людей было одинаковым. Они были отстранены от выборов собственного брачного партнера. Локальные различия были незначительны и непринципиальны. Например, на севере, в горной зоне, а также в районах Круи, Тираны, Черменика, Шпата, Ляберии и др. у юношей и девушек не только не спрашивали мнения об их суженых, но даже не сообщали их имена. В Корче им давали понять о выборе, сделанном родителями, иносказательно. В области Мат глава дома просил мать юноши сообщить ему эту новость и узнать его мнение. В начале и середине XX в. кое-где (Поградец, Люшня и др.) и девушке сообщали о ее судьбе заранее. Конкретное содержание таких доверительных разговоров зависело от отношений в семье и местных традиций в общественном мнении. Дети, особенно дочери, были воспитаны в полном подчинении авторитету старших. Им внушали с детства, что их участь — выйти замуж за кого велят, быть матерью и хозяйкой, служить безропотно своему мужу. Других жизненных задач перед ними не возникало.

Вся сложная система, о которой шла речь выше, потому и возникла и могла существовать длительное время, что весь строй жизни основывался на коллективистских началах. Юридические нормы буржуазной морали, основанной на признании личности, не проникали в эту провинцию отсталой феодальной Османской империи, одинаково отдаленную и от европейских, и от азиатских политических и культурных центров. Положение начало меняться в 1920—1930-х годах, а до того времени господствовали сословные представления феодального строя и пережиточные понятия патриархального общества. Но это не значит, конечно, что албанская молодежь в прошлые столетия не ведала свободных чувств и не стремилась к желанному браку по своему выбору. Наедине со своими чувствами человек, будь то мужчина или женщина, девушка или юноша, не мог не сознавать свою индивидуальность; в тайниках души жил протест против насилия коллективистских порядков и горечь от сознания своего бессилия. Такими драматическими коллизиями насыщен албанский фольклор минувших столетий; им посвящены многие страницы произведений албанских писателей эпохи национального Возрождения (последняя треть XIX — начало XX в.) и буржуазного развития страны (1920—1930-е годы).

Сельская молодежь имела больше возможностей узнавать друг друга в часы труда и отдыха, чем городская. Сельские девушки из мусульманских семей никогда не закрывали лицо, иначе как бы они могли работать — ухаживать за скотом, доставлять в поле пищу пахарям, помогать им, носить воду и дрова? Поводов для встреч молодежи находилось сколько угодно. Городские девочки вели затворнический образ жизни, особенно строго соблюдавшийся в мусульманских семьях.{530} Даже в христианских семьях не принято было, чтобы женщины совершали покупки в лавках, появлялись в мастерских и лавках своих мужей и отцов. В случае надобности они должны были рано утром доставить в лавку товар, приготовленную дома снедь для кофеен и харчевен. И торговали, и покупали, посещали кафе и обслуживали клиентов только мужчины. Выходя из дома, не только мусульманки, но и христианки закутывались с головы до ног в большие покрывала — этого требовала предосторожность от произвола турецких пашей.{531}

Городские девушки вели знакомство с теми сверстниками, которых знали с детства: с соседскими ребятами, детьми из дружеских семейств, со своими кузенами. В них и влюблялись. А о суженом засватанная девушка могла составить представление лишь по внешнему облику, поглядев на него исподтишка в щелку приоткрытой двери.

Для образованных юношей из городских слоев в их представлении о женском идеале больше всего значила привлекательная внешность: свою роль сыграла персидская поэзия, на которой были воспитаны поколения феодальной верхушки, создавшая стереотип черноокой луноликой красавицы. И вот однажды влюбленные узнавали, что каждый из них уже обручен (еще не ведая, с кем), и романтические мечты разлетались в прах. Конечно, в коране в качестве одного из условий вступления в брак указывается согласие сторон, однако на практике во всех мусульманских странах это условие было юридической фикцией: брачные договоры заключались между родителями, отсутствующих при обряде будущих супругов заменяли их представители — вали. Такой же фикцией был и вопрос священника, который совершал обряд церковного венчания, спрашивал новобрачных об их согласии вступить в брак.

Из вышесказанного отнюдь не значит, что не было среди албанцев счастливых браков, хороших семей. Конечно, они были, особенно в среде трудового народа, не обремененного предрассудками в такой мере, как социальная элита. Но ведь все счастливые семьи похожи друг на друга, а в народной памяти, фольклоре и построенной на их основе художественной литературе отложились запоминающиеся случаи протеста против насилия над личностью.

Главная альтернатива насильственному браку — умыкание — grabitje е nus?s (грабитье-э-нусэс). Конечно, эта форма была более доступна горцам — общинникам, которые могли захваченную жену поставить под защиту своей родовой группы. Жителям долин, феодально-зависимым арендаторам вряд ли бы удалось совершить похищение. Среди северных горцев брак уводом (умыкание) практиковался еще на рубеже XIX–XX вв. Причем, как правило, он совершался с согласия «похищаемой». Побуждали к этому разные причины, прежде всего экономические (стремление избежать больших свадебных расходов), сложные правила выбора брачного партнера, которые старались обойти, попытки избавиться от насильственного брака. Зачастую албанских девушек похищали черногорцы, браки с которыми вообще не были редкостью.{532}

В албанском богатырском эпосе много раз упоминается брак уводом. Порядок экзогамии породил сюжет борьбы героя с враждебной стороной, откуда происходит невеста. Похищение невесты силой или хитростью, внезапное или с ее согласия и даже при ее активном участии в эпических песнях преподносится как признак истинного молодечества.{533}

Побеги девушек, особенно засватанных, зачастую в момент движения свадебного поезда, были, очевидно, не единичными явлениями, коль скоро отложились в порядках обычного права. Убежавшую невесту жених мог застрелить; ее родные одобряли такой поступок, возмещали ему утраченную пулю, приговаривая: «Удачливая рука!», как будто бы они сами ее убили. Особенно строптивым заранее угрожали такой расправой, давали жениху пулю, которой он имел право ее убить. Это называлось «выдать замуж с пулей в спину».{534}

Другой вид брака — сожительство без церковного оформления (gruja pa kuror?) («груя па курорэ», буквально: «женщина без венца»). Бывало так, что муж покидал свою законную жену и создавал семью с другой женщиной по собственному выбору. Имел место и так называемый пробный брак, под которым, возможно, подразумевался установленный исламом «временный брак» («мута» или «сийга»). Христианская церковь яростно боролась с такими проявлениями своеволия.{535}

Если брак заключали самовольно сами брачащиеся, без сватовства и всех полагающихся обрядов, то девушка не имела права надевать наряд невесты: она отправлялась к мужу в девичьей одежде.{536}

Проще и свободнее заключался повторный брак вдовцов и вдовиц. Этикет требовал, чтобы вдовому человеку подобрали жену сестры или другие ближайшие родственницы.

Самым свободным и инициативным лицом оказывалась вдова: она сама могла выбирать свою судьбу — остаться в доме умершего мужа (в этом случае семья должна была содержать ее, женить сыновей и выдавать замуж дочерей по всем правилам) или же вступить во второй брак по своему усмотрению, находить себе второго мужа, отвергать не угодных ей претендентов. Дети от первого брака должны были оставаться в доме ее первого мужа, их отца. Этот же порядок действовал и при разводе. Иногда их отдавали на воспитание другим родственницам по отцовской линии. Здесь действовали неумолимые законы патриархальной семьи. Только при отсутствии близких родственников по отцу мать могла взять детей в свою новую семью; ее муж обязан был содержать и воспитывать сирот как своих собственных детей.{537}

Патриархальные порядки требовали, чтобы незаконнорожденные дети воспитывались в доме отца. Внебрачные связи осуждались общественным мнением (особенно изуверских кар требовала католическая церковь). Обесчещенную девушку оскорбитель обязан был взять в жены (в противном случае возникала кровная месть). Но если оскорбителем оказывался женатый мужчина, он обязан был взять незаконнорожденное дитя в свою семью и воспитать его, не различая со своими детьми, рожденными в браке.{538}

* * *

Наиболее распространенной формой заключения брака, считавшейся нормой, был брак по сватовству. Инициатива в подыскивании брачного партнера практически повсеместно и постоянно принадлежала дому юноши.

Дом, где была девушка на выданье, как правило, занимал выжидательную позицию и, лишь получив предложение, начинал принимать меры, чтобы разузнать все нужное о семье юноши. Это соответствовало правилам и понятиям патриархального общества. На рубеже XIX–XX вв. и в первые десятилетия XX в. под влиянием буржуазно-либеральных идей от этого правила начали отступать представители богатых городских слоев, стремившихся обеспечить своим дочерям выгодные партии в среде высших слоев общества. Их примеру с некоторым запозданием стали следовать зажиточные семьи из пригородной сельской округи. Но эти случаи были, скорее, исключительными и не меняли общего положения вещей.{539}

При подыскивании невесты, как правило, прибегали к помощи сватов. В разных местностях сват назывался по-разному: lajm?s («лаймэс» — вестник), nd?rmjet?s («ндэрмьетэс» — посредник), k?pucegrisur («кэпуцегрисур» — стаптывающий башмаки), krushqar («крушчар» — свойственник), наиболее распространенный термин — shkues («шкуэс» — ходатай). Институт сватов по сути своей восходит к древнему, принадлежащему еще обычному праву институту посредников, третейскому разбирательству дел, возникающих между двумя группами, партиями (недаром тем же термином называется посредник в делах кровной мести). Посредничество было необходимо при традиционном заключении браков между членами определенных фисов, жителями определенных краин. Семьи, которым надлежало породниться, не знали друг друга, через третейское посредничество им легче было разузнать все друг о друге и сподручнее дать отказ. Постепенно посредничество прочно вошло в обычай, к нему прибегали даже в тех случаях, когда будущие родственники жили в одном селе.

Без посредников обходились всегда только при одном виде сватовства — сговоре малолетних или даже еще не родившихся детей. Это делали их отцы, близкие друзья, чтобы еще более укрепить свою связь; или же это происходило при примирении кровной мести.

Когда-то ходатаем от лица семьи выступал близкий родственник: дядя жениха по матери, брат или кузен, кто-то из кумовьев. С течением времени их заменили другие лица: уважаемые в данной местности мужчины, известные своим красноречием и умением вести дело. Еще позднее возник институт профессиональных сватов (услуги которых оплачивались), в том числе и женщин (эти последние действовали преимущественно в городах и главным образом от имени дома девушки). Число сватов, их личности, обычаи, которыми обставлялся их поход, были очень различны в разных местностях и городах. В одних местах в их обязанности входило только первоначальное извещение о намерениях пославшей их стороны, в других — вся организация свадьбы вплоть до улаживания взаимных претензий и конфликтов. Оплата труда сватов называлась k?puc?t («кэпуцэт» — башмаки), так же как и оплата свидетеля при разборе уголовных и гражданских дел: первоначальный смысл слова — возмещение стоимости изношенной ходатаем обуви; затем это название стало условным и символизировало денежную оплату. Оплачивал услуги свата всегда дом: жениха, даже в том случае, если нанимал его дом девушки.{540} В начале и особенно во второй четверти XX в. большинство горожан-мужчин носило одежду общеевропейского образца; однако с отправляясь со своей деликатной миссией, надевали традиционный костюм, что придавало их визиту особую значимость.

В некоторых местностях обычай не предусматривал вмешательство третьих лиц — с предложением о помолвке отправлялся сам отец юноши или глава большой семьи (так было, например, в Лябрии — местности на юге Албании — и в Мирдите — на ее севере); но возможно, что это несколько новый обычай. Вообще к концу изучаемого периода многие жители сел и особенно городов считали возможным обойтись и без сватов. Это новшество старались пресекать лица, принадлежавшие к социальной верхушке, богатые люди, клир, к которым зачастую обращался трудовой люд с просьбой о посредничестве, уповая на их общественный авторитет.

Когда все вопросы были предварительно выяснены, наступал момент обручения (помолвки, сговора) — важный этап свадебной обрядности. Названия этого акта различны. Чаще всего его обозначают выражением «занять девушку», «занимание (захват) девушки». Засватанные молодые люди назывались «занятыми»: djale i z?n? («дьял-и-зэнэ» — «занятый юноша»), vajz? е z?n? («вайзэ-э-зэнэ» — «занятая девушка»). Термин fejese («фейеса» от feja — «вера») распространился сравнительно поздно, он связан с актом регистрации в церковных (или монастырских) книгах и употребляется главным образом в городской среде и некоторых областях страны: vajz? е fejuar («вайзэ-э-феюар» — «засватанная, помолвленная девушка»), djale i fejuar (дьяль-э-феюар) — «засватанный, помолвленный юноша»).

Основная суть обручения заключалась в передаче стороной жениха стороне невесты обручального знака: sheji («шейи») — на севере, nishan или hair («нишан», «хаир») — на юге страны. Этот символичный предмет обозначал, что сделка состоялась. Обручальный знак не заменяется и не возвращается, пока жив тот, с кем обручили девушку.

Смысл этого акта и вид символа, залогового знака, с течением времени менялись. Первоначально в соответствии с нормами обычного права гарантийным обязательством было данное слово. При отсутствии писаных законов и почти полной неграмотности населения юридические акты совершались в устной форме. Со временем потребовалось материальное подтверждение данному слову.{541}

Вид обручального знака чрезвычайно разнообразен в разных областях Албании. В северных горах он состоял из кольца (медного или серебряного) и суммы денег — 10 грошей. В других местностях вручали различные традиционные украшения женского костюма (серьги, браслеты, подвески, цепочки, старинные монеты с пробитыми в них дырочками для подвешивания на ожерелье или пришивания к головному убору), а также отрезы материи, чулки, обувь и многое другое; зачастую к этим вещам присоединяли наличные деньги и лакомства. Очень важно отметить, что в некоторых областях Албании среди других предметов было красное покрывало, которым невесту покроют во время церемонии ее переезда в дом будущего мужа (Лябрия, окрестность Дукаты, Черменик и др.). Наиболее разнообразный набор предметов подносили горожане и жители пригородных сел.

Таким образом, символический залог состоявшейся сделки, договоренности превратился в дарение, при котором состав даров и количество характеризует экономическую состоятельность семьи жениха. Еще дальше отошли от первоначального смысла обручального знака жители юго-восточной области Албании (городов Корчи, Пермета и их округи): там обручение сопровождалось взаимным одариванием обеих сговорившихся семей. В этой области, где товарно-денежные отношения получили большее (по сравнению с другими албанскими землями) развитие и где при выборе брачного партнера первое место занимало материальное положение обеих сторон, взаимное одаривание превращалось в некую демонстрацию имущественных возможностей. Там же (как, впрочем, и в других городах и пригородных селах) по случаю обручения устраивали празднество с угощением и танцами, которое наряду с другими элементами праздничного комплекса (ритуальный костюм и т. п.) имело престижный характер.{542}

В других областях, особенно в горных зонах, обходились обыкновенным обедом (угощение было обязательно!), весь обряд проходил более сдержанно и традиционно. В назначенный вечер сват являлся в дом девушки с отцом или братом жениха. Войдя в дом, он прежде всего мешал уголья в очаге, чтобы разгорелся яркий огонь. Потом начинал говорить о цели прихода. Хозяин дома угощал пришедших ужином. Завершив трапезу, отец юноши вручал свату так называемый обручальный знак и деньги. Сват, пересчитав деньги на хлебной лопате, вставал и вручал деньги и обручальный знак отцу девушки.{543}

В некоторых областях (например, в Курвелеше) принято было оповещать односельчан о состоявшейся помолвке выстрелом из ружья. Это означало, что уже никто больше не должен свататься к девушке. С этого момента засватанная девушка добавляла к своему костюму различные украшения. Это было внешним признаком ее положения невесты.

На севере страны (Мальсия-э-Мадэ, Задрама и некоторые другие краины) и на юге (окрестность Влёры), кроме обручального знака, вручали еще и задаток — kapar («капар») — серебряную монету или несколько более мелких монет.

В Средней, Южной и Юго-Восточной Албании в изучаемый период облигатативное право (обязательство) получило дальнейшее развитие, появился письменный гарантийный документ. У мусульман Чамерии этот акт совершался в доме невесты, скреплялся ходжой (мусульманским священнослужителем), причем от лица жениха и невесты, которые на этой церемонии не присутствовали, действовали их представители (veqile — «векиль») и свидетели (deshmitar? — «дэшмитарэ»). Перед подписанием акта родственники жениха передавали родственникам невесты оговоренную сумму денег. Подобным же образом происходило подписание брачного договора у православных Корчи, Мюзечеи (в церкви или монастыре) и Скрапара. По мнению албанских этнографов, предварительная выплата денег — влияние мусульманской традиции.{544}

В какой бы форме ни фиксировалось обручение, оно повсеместно имело значение важного акта во всем комплексе свадебной обрядности.

Дом жениха имел право отказаться от засватанной девушки, но при этом не мог взять назад обручальный знак и все деньги, уплаченные при сватовстве. Приняв такое решение, сам несостоявшийся жених или его отец должен поставить в известность свата, и тот с двумя односельчанами жениха пойдет к родителям девушки и в присутствии двух представителей села объявит об отказе: отныне они могут выдать свою дочь за любого другого.

Засватанная же девушка, напротив, не могла отказаться от своей судьбы. Как уже говорилось, ее могли выдать насильно «с пулей в спину». А если она все же умудрялась избежать этого замужества и вступала в другой брак, ее «дом» (родственники, живущие под одной крышей) оказывался объектом кровной мести со стороны «оскорбленного» жениха и его дома.{545}

Если же родители поддерживали ее отказ, она при жизни засватавшего юноши не могла вообще выйти замуж. Родители должны были вернуть все — деньги, подарки, которые получили в момент обручения. Однако обручальный знак оставался у нее навсегда. Конечно, хороший человек мог освободить девушку от ее обязанности — сам «отказаться» от нее и разрешить выйти замуж. Но если он такого поступка не совершал, то она никогда ни за кого не могла выйти (да к ней никто и не сватался, зная, что она «занята»). И только с кончиной первого претендента она наконец могла почувствовать себя свободной.

Поэтому в Албании существовало такое явление, как мирское монашество: девушка давала обет безбрачия, оставаясь жить в миру, передавала или завещала церкви свое личное имущество и ту часть движимого имущества, которую мог передать ей отец, вела скромный образ жизни. Иногда к мирскому монашеству девушку побуждали семейные обстоятельства: если в осиротевшей семье не оставалось взрослых мужчин и старшей дочери приходилось брать на себя заботу о младших братьях и сестрах. В Задриме (Северо-Западная Албания) мирских монахинь можно было узнать по внешности: поверх традиционного женского платья они носили мужские куртки.

Другой вид института безбрачия больше соответствует духу горского быта: девушки надевали мужскую одежду, получали право носить оружие и находиться среди мужчин. Зачастую это были мстительницы в делах кровной мести (женщины по традиции за кровь не мстили, в крайнем случае нанимали убийц), если в семье не было мужчины, который мог бы отомстить за сородича. Но бывали случаи, когда девушки принимали участие в антиосманских восстаниях и войнах (вплоть до второй мировой войны). Таких девушек называли burrnesh? («бурнешэ» — мужеподобная от burre — мужчина), в литературе употребляется термин virgj?resh? («виргэрешэ» — девственница).{546}

Итак, вечное девичество в доме отца или судьба мужеподобной воительницы, или мирское монашество — вот альтернатива нежелательному замужеству для девушки из христианской семьи. Немногие могли решиться на такую судьбу! Да и трудно было противиться воле родителей, которых, как законных властителей над судьбой дочери, поддерживало общественное мнение.

Для мусульманской девушки такой альтернативы не возникало: по законам ислама безбрачие строго осуждается.

Итак, в подавляющем большинстве случаев помолвка неизбежно вела к свадьбе. Костюм невесты и все необходимое для свадьбы оплачивалось стороной жениха. Родители невесты, по обычаю, не должны были ни о чем заботиться: дом жениха передавал им необходимые для этого деньги. Вот эти-то деньги и называются в разных источниках «выкупом» за невесту или даже еще резче — «покупкой жены». В сводах обычного права тоже весьма выразительно сказано: «цена девушки». Деньги эти не тратились целиком на приданое невесты, а присваивались ее семьей. Девушку-сироту ее родственники, опекуны должны были выдать замуж по всем правилам, потому что деньги девушки брал дом, который ее выдавал замуж.{547}

Суммы, уплачиваемые за невесту, менялись со временем и варьировали в разных местностях албанского ареала, да и в различных социальных группах они бывали разными. Для примера достаточно сказать, что зафиксированная в своде обычного права Северной Албании цена за девушку 1500 грошей (на рубеже XIX–XX вв.) превосходила стоимость земельного участка, на котором можно было построить дом (500 грошей), почти в три раза превосходила стоимость вола или вьючной лошади. За эту сумму можно было купить пять коров или три длинных гладкоствольных ружья (которыми преимущественно были вооружены горцы). В середине XIX в. платили от 50 до 400 грошей: стоимость денег была другой.{548} Крестьяне старались ограничить размер выкупа. В 1864 г. префектурой г. Шкодры для окрестных сел был установлен размер выкупа в 600 грошей и назначен штраф для тех, кто вздумает нарушать это постановление.{549}

Если жених умер до свадьбы, отец невесты обязан был вернуть все полученные деньги (обручальный знак оставался навечно у девушки). Если новобрачный провел с женой только одну ночь и умер, возвращению подлежала половина суммы, так же и в случае смерти мужа в течение первого года супружеской жизни, а после двух лет возвращалась одна треть. Если к моменту его смерти на втором году супружества уже родился ребенок, то деньги не возвращались: новобрачная выполнила свою главную обязанность по отношению к семье мужа — родила ребенка. Смерть мужа после трех лет супружества не влекла никаких денежных расчетов независимо от наличия или отсутствия детей: женщина «отслужила» в доме свекра три года.{550}

Из этих правил ясно вытекает общий взгляд народа на суть супружества: она заключается в продолжении рода и включении рабочих рук в хозяйство.

Таковы были правила в зонах действия обычного права — Кануна Лека Дукагини, Кануна Скандербега, они охватывали почти всю Северную Албанию (за исключением городов).

Противоположным образом решалось дело в зонах албанского ареала, более продвинутых в экономическом и социальном отношении. На юго-востоке, в окрестностях городов Корчи, Поградеца, Пермета и среди населения этих городов семья невесты готовила приданое девушке. Как уже сообщалось, из этих мест была сильна эмиграция мужского контингента. Заработки в США и других странах давали семьям эмигрантов большое материальное преимущество. В таких условиях найти подходящую партию для девушки, особенно в среде зажиточных людей, было нелегко. Отсюда и обычай давать приданое.

Тот же обычай был в среде зажиточных горожан Средней и Северной Албании (Эльбасан, Шкодра), в Задриме и Мюзечее.{551} Бывали и иные варианты — приданое готовили и несли расходы обе стороны.

Все эти различия возникли вследствие крайне неравномерного развития отдельных групп албанского этноса, разных зон его расселения внутри границ Османской империи. Там, где господствовала сложная семья и где отец обрученной девушки был одним из равноправных членов этой общины, он не мог распоряжаться имуществом семьи. Там девушка отправлялась в новую семью как будущая работница и мать детей, захватив с собой только сундук с личными вещами и свадебными подарками — arke («аркэ»). Эти вещи — ее личное имущество, которым она в будущем сможет распоряжаться по собственному усмотрению, — назывались paja («пайя»). В тех местах, где большее распространение получила малая семья, ее глава был полным распорядителем семейного имущества. Выдавая замуж дочь, он мог выделить ей движимое приданое («пайя») и недвижимое — prika («прика»). В конце изучаемого периода в некоторых городах и других зонах возникло право девушки на наследование отцовского имущества (в законах шариата такое право предусматривалось, но отнюдь не всегда соблюдалось: в албанских землях мусульманские законы выполнялись с поправкой на местные обычаи).{552}

Между обручением и свадьбой проходил определенный срок — orok, orog, vade («орок», «орог», «вадэ»), который устанавливали в момент обручения (сговора). В эпической поэзии, где сюжеты свадьбы разработаны подробно, этот срок всегда символичен — три недели. В действительности он чрезвычайно варьировал — от нескольких недель до многих лет. Бывало так, что засватанный юноша отправлялся в дальние страны на заработки на несколько лет и невеста должна была ждать его.

Главное же различие этих сроков заключалось в разном возрасте обручаемых и брачащихся. Сговор малолетних или даже не родившихся был частым явлением. Тогда до свадьбы протекал, естественно, большой срок. За это время обрученные не должны были общаться между собой. Принято было, чтобы девочка и мальчик избегали встречи и каких бы то ни было контактов с родственниками нареченного. Именно поэтому в литературе XIX в. возраст жениха и невесты указывается самый различный, от трех лет до двадцати.{553} Если в семье было мало женщин, отец старался выдать старшую дочь попозже, чтобы она подольше помогала в женских работах по дому и присматривала за младшими детьми. Единственную дочь также можно было подольше задержать дома, тем более если отец был в состоянии ее прокормить. Сына же, наоборот, старался женить пораньше, чтобы заполучить в хозяйство рабочие руки. Существовал повсеместно обычай, по которому младшие братья и сестры не могли вступать в брак раньше старших.{554} Поэтому в многодетных семьях торопились «пристроить» девочек, которые вообще считались обузой, даже несчастьем семьи. Бедняки распоряжались детьми иначе, чем состоятельные, — в соответствии со своими возможностями.

Были и другие причины: в некоторых областях (например, в Тепелене) молодые люди, как правило, несли службу в турецкой армии, которая продолжалась 12 лет. Естественно, что они вступали в браки в зрелом возрасте; соответственно подбирали и невест.

В большинстве мест считали, что девочки физически подготовлены к брачной жизни начиная с 15–16 лет, мальчики — с 17–18. Практически в XIX в. в брак вступали чаще всего 16—17-летние девушки. Достигнув двадцати лет и больше, они уже рисковали попасть в разряд старых дев. Как правило, женихи были немного старше невест — большой разницы в возрасте не наблюдалось. В некоторых местностях предпочитали, чтобы жена была старше мужа.

Ранние браки были связаны не только с представлением о сроках физического созревания будущих супругов и не всегда с экономическим положением данной семьи, но и с распространенным типом семьи. Юноша, вступая в брак, переходил в новую половозрастную группу — женатых мужчин — с вытекающим отсюда его общественным положением. Однако домохозяином, главой семьи он не становился. Сын крестьянина, ремесленника, торговца, как правило, жил со своей молодой женой и малолетними детьми в доме отца (или дяди, или старшего брата) и вел с ним и другими братьями общее хозяйство. Его юный возраст вполне соответствовал этому положению. Самостоятельным хозяином он становился позже, уже накопив достаточный опыт.{555}

* * *

Рано или поздно, предваряемый теми или иными обрядами и правилами наступает день собственно свадьбы. Как и вся обрядовая жизнь албанцев, комплекс свадебных обрядов разнообразен в различных областях, у людей разного вероисповедания и социального положения. Комплекс этот обобщенному описанию не поддается. Попробуем расчленить его на последовательные этапы и посмотреть, как выполнялись обряды в нескольких местностях албанского этнического ареала в XIX — начале XX в.