«В городе открыт Дворец счастья»: Борьба за новую советскую обрядность времен Хрущева

«В городе открыт Дворец счастья»:

Борьба за новую советскую обрядность времен Хрущева

На выражение «Дворец счастья» в смысле «вариант ЗАГСа, предусматривающий проведение торжественных форм регистрации рождения и брака» я наткнулся в одной из статей в журнале «Коммунист» начала 1960-х. Потом я много раз встречал его и в других документах той эпохи, и, признаюсь, он до совсем недавнего времени оставался для меня «экзотизмом», передающим аромат той эпохи, когда официальные идеологи КПСС и тем более ВЛКСМ могли себе позволить блеснуть ярким образом. Я был искренне уверен, что эта преисполненная футурологического пафоса чеканная формулировка навсегда осталась в тех годах. И поэтому был очень удивлен, когда с помощью поисковой Интернет-системы Google выяснил, что Дворцами счастья как в народе, так и вполне официально до сих пор называют многие дворцы бракосочетания, причем не только в России, но и в других бывших братских республиках. Если верить Google, буквально пару лет назад был открыт Дворец счастья в московском районе Измайлово. Сейчас строятся Дворцы счастья в Краснодаре, Пятигорске и Ашхабаде. Своими Дворцами счастья гордятся Баку, Ереван, Донецк и Макеевка. Более того, бойкое перо журналиста открыло мне глаза на то, что и хорошо знакомый мне дворец бракосочетаний на Английской набережной в Ленинграде (он был первым таким заведением во всем Союзе) в народе тоже именуется Дворцом счастья.

Таким образом, как термин, так и соответствующий институт входят в наследие советского прошлого. Цель же моей статьи состоит в том, чтобы, следуя ностальгической моде на все советское, не только проиллюстрировать этот очевидный факт узнаваемыми деталями, но и указать на два взаимосвязанных факта. Первое: то, к чему привыкли современные горожане на современной свадьбе, не является внеисторической или «естественной» ритуальной практикой, сложившейся как бы сама собой. Наоборот — многие аспекты свадебной обрядности были сконструированы конкретными людьми в конкретном месте в ответ на конкретный социальный заказ. И второе: этот конкретный социальный заказ был сформирован и определялся идеологической и административной антирелигиозной кампанией времен правления Никиты Хрущева. То, что о последнем обстоятельстве мало кто помнит, объясняется не только полувековой временной дистанцией, но и сознательными попытками пропагандистов позднесоветского времени расподобить две разные кампании и представить борьбу за создание новых обрядов самостоятельным проектом, возникшим по инициативе нуждающихся в новых ритуалах масс. Впрочем, этот факт не помешал тому, что лица, идеологически оформлявшие введение новой обрядности, создали новую теорию обряда, в которой критике религии уделялось значительное место.

Однако, прежде чем перейти к описаниям чужих давно забытых теорий, стоит остановиться на тех, которые мы сами используем для понимания феномена вновь созданных обрядов, их природы, социальных функций и особенностей формирования. Очевидно, что в современных социальных науках с этой проблематикой ассоциируется подход изучения и критики так называемых изобретенных традиций, предложенных в знаменитом сборнике под редакцией Эрика Хобсбаума и Теренса Рейнджера (Hobsbawm and Ranger 1983). Идея того, что многие кажущиеся нам древними символы и практики возникли совсем недавно и только выглядят естественным порождением истории, а на самом деле являются плодом сознательной и целенаправленной деятельности активистов, сейчас очень широко распространилась в социальных и гуманитарных науках и становится общим местом в рассуждениях о любых аспектах культуры (прежде всего национальной культуры). Интеллектуалы, приученные Марксом и Фрейдом к скептическому отношению ко всем идеологически важным концептам обывательского сознания, с большой готовностью противопоставили убийственной серьезности и деланой витальности приверженцев дедовских обычаев ироничную аналитичность и слегка меланхоличный скепсис тех, кто вслед за Мишелем Фуко принялся вскрывать модерную природу всех ныне существующих социальных явлений. Демистификация образов прошлого и практик воспоминания о прошлом, которая порой выглядит утонченной интеллектуальной забавой, в своих лучших проявлениях обернулась критикой механизмов, которые используются для манипуляции общественным сознанием в борьбе за политическое доминирование. Фигуры изобретателей традиции при таком подходе приобретают характеристики вольных или невольных обманщиков, выдающих новое за старое, ретуширующих исторические разрывы и вносящих через свои хитрые (или, наоборот, простодушные) трюки телеологическую логику в социальные процессы, ею не обладающие.

Эта научная мода, как бы к ней ни относились[354], несколько отвлекла внимание исследователей от рассмотрения других изобретений эпохи модерна — тех, которые их авторами никогда не выдавались за наследие предков. Их творцы во всеуслышание заявляли, что новые обычаи являются именно новыми. Я имею в виду деятелей революций — Американской, Великой французской и Русских[355]. Инаугурационные речи первых американских президентов, праздники в честь Разума и Верховного Существа в якобинском Париже, «красные крестины» послереволюционной России — эти явления объединяет стремление найти новые ритуальные формы для вновь создаваемых социальных идентичностей. Я рискну поставить в этот ряд и усилия тех советских деятелей, которые начиная с конца 1950-х годов старались предложить новому обществу (которое, как тогда полагалось считать, стремительно шло к коммунизму) новые советские обряды. Борьба за создание и внедрение новой обрядности началась в 1958 году[356] (дискуссия в «Комсомольской правде»[357] и XIII съезд ВЛКСМ 15–18 апреля) и достигла апогея в 1964-м, когда было принято постановление Совета министров РСФСР «О внедрении в быт советских людей новых гражданских обрядов» (18 февраля 1964) и издан приказ министра культуры РСФСР № 194 от 13 марта 1964 г. «О внедрении в быт советских людей гражданских обрядов и безрелигиозных праздников» (Шкуратов 2005: 26). Кроме того, в том же году состоялось I Всесоюзное совещание по внедрению в быт трудящихся новых гражданских обрядов. Но и после этого периода активного творчества попытки «внедрения» не прекращались до начала 1990-х годов, оставив после себя огромное количество книжек и методических брошюр, где предлагались как новые обрядовые формы, так и обоснование их применения. Однако сейчас нас будут интересовать только первые годы этой кампании.

Пытаясь найти параллели и концептуальную рамку для нашего главного сюжета, можно было бы обратиться к концепту «гражданская религия», придуманному Жан-Жаком Руссо и введенному в поле социологической дискуссии американским религиоведом Робертом Белла (Bellah 1967). Действительно, американский материал — как исторический, так и вполне современный — дает много ярких свидетельств создания и функционирования надконфессиональной системы символов и практик, на эти символы опирающихся, которые работают на поддержание национальной идентичности в многоконфессиональном и многоэтничном обществе. Но применение этого концепта к нашим материалам оказывается несколько затруднено тем, что он дискурсивно зависим от поля значения термина «религия», который, возможно, хорошо передает специфику американской ситуации. Упоминание «религии» затушевывает черты сходства между символическими системами (включая вновь создаваемые обряды), опирающимися не на собственно религиозные, а на квазирелигиозные (деистические) и антирелигиозные (коммунистические) модусы идеологической мотивации социальной практики, направленной на создание и поддержание новых видов идентичности. В этом отношении типологически ближайшую и хорошо оттеняющую специфичность нашего материала картину дает анализ феномена французского революционного праздника, предложенный Моной Озуф в 1976 году. Этот анализ показывает, что легитимация нового революционного режима (и новой гражданской идентичности) предполагает демонстративный разрыв с непосредственным прошлым и его основными, хорошо узнаваемыми политическими символами. Демонстративность такой апофатической легитимизационной стратегии на первых порах выливается в пародирование и умышленное профанирование обрядов прошлого (как сатирическое, так и вполне серьезное). В этой связи Озуф пишет о проектах ритуалов, некоторые детали которых без труда узнаются читателем, даже поверхностно знакомым с практикой обрядов первых лет советской власти:

…Авторы проектов придумывают обряд гражданских крестин, согласно которому крестный отец, надев национальную кокарду, откупоривает некий «флакон», окропляет несколькими каплями лоб новорожденного… а в это время другой участник церемонии читает Десять заповедей республики или требования к истинному члену народного общества (Озуф 2003: 378).

Однако спустя какое-то время подобного пародирования оказывается недостаточно, и удовлетворенность методами пародии (или имитации) сменяется поисками новых оснований для вновь создаваемой традиции. И эти основания обнаруживаются в пространстве внеисторических или максимально деисторизированных источников, относящихся к Золотому веку истории человечества. Для французских революционеров авторитетнейшим источником легитимности новых практик являлась идеализированная античность, населенная равноправными и социально ответственными гражданами: «Люди революционной эпохи не сомневались в том, что античная история — это история первичная, изначальная» (Озуф 2003: 385). Разделяющие современность и Золотой век эпохи вычеркиваются из генеалогии нового общества и его культуры:

Ведомые навязчивой мыслью об упадке и разложении, они вычеркивают промежуточные стадии, которые не могут претендовать на статус основополагающих. Их умами всецело владеет идея абсолютного начала; они уверены в том, что только оно способно стать прочным основанием (Озуф 2003: 387).

Но не только античные источники оказываются необходимыми для создания новой обрядности — космополитичная практическая этнология дает новый базис для смелых устремлений революционеров:

Революционные торжества попадают в один ряд с чувашскими, татарскими или черкесскими праздниками, греческими и римскими церемониями, как будто контрастное соположение обычаев «народов-детей» позволяло подойти к чему-то фундаментальному. В густой поросли обрядов истоки любой религии — и очертания религии первичной, изначальной (Озуф 2003: 392).

Советские теоретики новой обрядности искали концептуальное основание для своих проектов в еще более древних безрелигиозных временах. Их золотой век — это деконтекстуализированная и почти полностью придуманная (т. е. основанная на спекулятивных реконструкциях) первобытная история — время, когда между людьми не существовало отношений эксплуатации и, соответственно, не было религии, социальная функция которой состоит в том, чтобы эти отношения прикрывать. У теоретиков обряда рождались разные идеи относительно изначальной функции ритуала. Одна из первых и самых влиятельных — «производственная». Согласно этой теории (подчеркну: не гипотезе), первым обрядом была охотничья пляска:

Эти пляски носили учебно-тренировочный характер и служили целям воспитания, сплочения, организации коллектива на основе познания действительности, наглядно отображенной и воспроизведенной в живой эмоциональной форме (Авдеев 1959: 54).

Как уже говорилось, в отличие от хобсбаумских изобретателей традиции наши революционные конструкторы подчеркивают творческую природу своих инициатив. Для «традиционалистов» важно утверждать (и подтверждать) то, что социальная преемственность ими строго блюдется, что они по природе своей не отличаются от своих предков, а обряды, совершаемые сейчас, суть те же, что производились в прошлом. Для сторонников же новой обрядности оказываются важны концепты новизны — нового человека и нового человечества, того молодого вина, которому не обойтись без новых мехов. Идеализированное далекое прошлое используется ими не для того, чтобы прямо уподобляться его обитателям, но в качестве источника образов изначального человека (и социума) — некоего Адама, еще не познавшего греха тирании или эксплуатации. Это воображенное знание природного состояния человека нужно создателям новой культуры для того, чтобы продемонстрировать научную обоснованность своих инициатив, их способность удовлетворять базовые эмоциональные потребности человека. И здесь возникает устойчивая аргументация, согласно которой человек способен через рациональную деятельность достигнуть счастья, что связывает утопические построения новых обрядов с идеалами идеологии Просвещения (см. об этом подробнее во вступлении к данному сборнику). Универсализм этих идеалов разделяли французские революционеры, что вполне естественно, но и советские созидатели обрядов тоже представляли себе перспективы культурного строительства в терминах торжества разума, ведущего человека к счастью. Ориентируясь на образ изначального «природного» человека как на исходную точку эволюции всей культуры (всех культур), и те и другие ставили себе в качестве основной пели возврат к этому идеальному состоянию (правда, уже на другом уровне, когда человеку будут доступны достижения прогресса). Зная естественного человека (желательно, во всем его разнообразии), можно было создать такую традицию, которая в своих морфологических и семантических аспектах была бы способна удовлетворить потребности всех людей. В советском случае это знание предполагало создание общей схемы обряда, который мог бы подойти для любого советского человека, независимо от его социального или этнического происхождения. Именно поэтому теоретики ритуала, обслуживавшие кампанию по внедрению новых обрядов, уверенно рассказывают истории об эпохе изначальной невинности, которая была утрачена и должна быть восстановлена.

Потребность разнообразить трудовые будни, красиво, в торжественной обстановке отмечать важнейшие поворотные моменты своей жизни возникла у людей в самые отдаленные времена. Элементы обрядности и праздников появились у наших предков еще на заре сознательного бытия. Позже язычество и особенно христианство и другие современные религии наложили свою цепкую длань на большинство народных обычаев, обрядов и праздников, преобразовали их, иногда при этом исказили и обезобразили, придали мистическую окраску, покрыли мишурой, обложили податями, приспособили в качестве рычагов духовного порабощения (Геродник 1964: 3–4)[358].

Но ситуацию можно изменить, введя новые обряды. При этом:

Религиозные обряды нельзя просто отбросить, их нужно заменить, вытеснить красивыми гражданскими церемониями, запоминающимися на всю жизнь. И действовать нужно осторожно, вдумчиво, с любовью (Геродник: 12).

Новые «очищенные» от вредных религиозных искажений обряды должны, первое, помочь победить религию и, второе, удовлетворить изначальные базовые потребности человека в ритуале. Таким образом, советская обрядность призвана дать советскому человеку переживание настоящего земного счастья взамен иллюзорного религиозного ощущения:

Новые советские праздники, новые обряды, очищенные от мистики и отражающие какие-то значительные общественные идеи, являются сильнейшим противоядием против религии. Но их функции этим никак не ограничиваются. Они будут необходимы советским людям и впредь, когда религия отомрет окончательно. Без традиционной парадности и праздничности наша жизнь стала бы обыденной, выщелоченной, прозаически-серой (Геродник: 114).

Но важно в этом контексте помнить, что подобные теории были артикулированы как бы задним числом — когда борьба с религией, в том числе и с помощью новой обрядности, шла полным ходом, комсомольские свадьбы вытесняли венчание, торжественные регистрация новорожденных — крестины, а Дворцы счастья — церкви. Теоретики новой (и старой) обрядности в известной мере жили в своем собственном мире, и хотя некоторые их книги выходили тиражами в сотни тысяч экземпляров, людьми, которые делали конкретные шаги для создания новых традиций, они не принимались в расчет. Выполняя наказы центрального и местного партийного руководства, которые далеко не всегда имели форму документов, активисты деловито и технично сооружали те форматы, которые во многом дожили и до наших дней, в том числе и в форме современной свадьбы.

Началось же все в Ленинграде, который наряду с республиками Прибалтики и Украиной был выбран в качестве полигона и одновременно образца того, как и что нужно делать на ниве внедрения новой обрядности. Стартовала новая кампания, как водится, по инициативе трудящихся, причем очень вовремя — осенью 1958-го, когда в городе Ленина был открыт первый в СССР дворец для проведения гражданских ритуалов. Вообще говоря, уже с начала 1958 года в Центральном комитете партии началась подготовка к полномасштабному и решительному наступлению на все религиозные организации и все проявления религиозности в СССР (Одинцов 2003: 57)[359]. Несколько комиссий и комитетов одновременно готовили проекты постановлений, которые должны были резко изменить положение дел на идеологическом фронте. И один из основных векторов новой кампании был направлен на создание новых форм обрядности. Предваряла конкретные действия на этом направлении газетная дискуссия, подготавливающая общественное мнение к ярким нововведениям. Вот что писала «Комсомольская правда», сноровисто совмещая антирелигиозные филиппики, кустарную этнографию и намеки на необходимость преобразований в сфере обрядности:

Без праздников человеческая жизнь не мыслима. В праздники мы собираемся вместе и, стряхнув груз повседневных забот, отдыхаем, набираемся энергией для будущего труда, оглядываемся на пройденное и мечтаем о будущем… Церковь хорошо знала огромную силу праздников и постаралась на каждый из них поставить свое тавро, пропитать их своим духом. Поэтому-то и пришлось отбросить многие старые, привычные людям праздники.

Сейчас у нас много своих, новых, советских праздников. Все они глубоко народны по своему содержанию. Но вот о форме их стоит подумать серьезно… Слишком мало мы заботимся о том, чтобы каждый праздник имел свое лицо, свои традиции, свои особые обряды (да, да, не будем пугаться этого слова).

Почему некоторые старые праздники держатся так долго? Чем они сильны? Уж, конечно, не своим религиозным содержанием. Привлекают они именно своими народными красивыми обрядами. Причем у каждого народного праздника свои обряды, свое лицо.

На троицу девушки заплетали березки, наряжали их в ленты, пускали венки из цветов по воде, загадывая свое заветное… На святки — «ряженые», пляски, ворожба, которые, по сути дела, не что иное, как веселые игры молодежи…

Мы… отбросив со старыми праздниками… вредные религиозные обряды, отбросили и многие народные, национальные, родившиеся не в церкви, а в быту, новых же не создали.

Восстанавливая в правах старые народные обычаи и обряды, мы должны обогащать свои празднества новыми — нашими, советскими. Такими, чтобы они были народными по содержанию, по массовости, по форме и не менялись от года к году, а стали традиционными, привычными… (Нуйкин 1958).

Комсомольцы Ленинградского объединения «Светлана» в октябре 1958 года выдвинули предложение о новых гражданских и семейно-бытовых обрядах, о создании специальных дворцов для проведения ритуалов торжественной регистрации бракосочетания и новорожденных. Ленинградский горком партии поддержал комсомольскую инициативу, поручив Исполкому Ленгорсовета совместно с общественными организациями разработать новый ритуал и обеспечить условия для его проведения.

Одновременно во многих областях РСФСР стали создаваться различные варианты свадебных обрядов, в которых новые гражданские мотивы сочетались с элементами обрядов национальных или народных свадеб. Клубы начали периодически проводить молодежные свадьбы, разрабатывая специальные сценарии ритуалов. В этой работе приняли участие коллективы крупнейших ленинградских дворцов культуры, работники отделов загс, писатели и ученые, художники и архитекторы. Создавались новый обычай и новый тип культурно-бытовых учреждений — Дворцы счастья.

1 ноября 1959 года в Ленинграде открылся первый в стране Дворец бракосочетания, разместившийся в красивом особняке на набережной Невы (Руднев 1974: 76).

Как была организована работа этого Дворца, можно узнать из доклада Н. Д. Христофорова — секретаря Ленинградского горисполкома, сделанного на Всесоюзном совещании уполномоченных Совета по делам русской православной церкви при Совете министров СССР (25–29 июня 1963 г.)[360]:

Первый Дворец бракосочетания в Ленинграде был открыт еще в 1959 году. Регистрация браков в нем проводится в торжественной обстановке в соответствии с Законом о браке, семье и опеке. В разработке самого ритуала бракосочетания приняли участие многие общественные организации города. Этот ритуал прост, красочен, проводится празднично и отвечает эмоциям человека.

За месяц до вступления в брак молодые люди подают заявление, им назначается день и час регистрации. Во Дворце имеется: отдельная комната для невесты и ее подруг, комната для жениха и его друзей, комнаты продажи сувениров, подарков, цветов, банкетный зал, где новобрачные и гости могут отметить вступление в брак. Во Дворце работает фотограф. Во всех помещениях Дворца звучит мелодичная музыка, а в зале торжественной регистрации музыка передается по особой программе. В назначенное время по приглашению распорядителя молодожены вместе с гостями входят в гостиную, расположенную перед залом регистрации брака. Перед ними раскрываются двери зала, и распорядитель приглашает: «Уважаемые невеста и жених, прошу вас и ваших гостей пройти в зал торжественной регистрации брака».

Торжественно звучит музыка (фрагмент из балета Глиэра «Медный всадник» — гимн Петербургу, свадебный марш Мендельсона и др.). Музыка смолкает. В тишине начинается церемония торжественной регистрации брака.

Ведущий объявляет примерно так: «Вступают в брак Иванов Павел Иванович и Андреева Галина Павловна» — и, обращаясь к ним, говорит: «Дорогие молодые друзья! Сегодня в вашей жизни, в жизни ваших родителей, родных, близких и друзей большой, светлый и радостный день, который запомнится вам на всю жизнь, — это день, когда вы вступаете в семейный союз, заключенный на всю жизнь. Вы пойдете по дороге жизни рука об руку друг с другом, любя и уважая друг друга. Сегодня, в день рождения вашей семьи, хочется пожелать вам самого наилучшего, большого счастья, чтобы ваша семья была крепкой и дружной, чтобы вы глубоко уважали, любили друг друга, были настоящими большими друзьями. Счастье ваше и крепость вашей семьи в ваших руках, поэтому позвольте перед актом регистрации брака задать вам один вопрос — хорошо ли вы продумали свое решение о вступлении в брак?» (Невеста и жених отвечают.) «В соответствии с Законом Советской Федеративной Социалистической Республики о браке и семье, по вашему взаимному согласию и желанию, ваш брак сейчас регистрируется. Прошу Вас подойти к столу и скрепить свой семейный союз подписями». (Молодые подходят к столу и расписываются в актовой записи о браке — сначала невеста, потом жених.)

«Прошу свидетелей новобрачных подойти к столу и засвидетельствовать акт регистрации брака своими подписями».

Если молодые заказывали кольца, сотрудница Дворца подносит их на подносике, молодые обмениваются кольцами. Ведущий говорит: «Пожелаем им большого счастья!»

От имени Ленинградского Городского совета депутатов трудящихся тепло и сердечно поздравляет молодоженов депутат Горсовета, желает им счастья и вручает свидетельство о браке.

Ведущий, обращаясь к присутствующим, говорит: «Уважаемые гости — родители, близкие и друзья новобрачных, прошу вас присоединиться к нашим поздравлениям и пожелать счастья молодым!»

Все подходят, поздравляют, а затем под звуки свадебного марша молодые в сопровождении гостей покидают зал регистрации брака.

Гости вместе с молодоженами проходят в банкетный зал, где поднимают бокалы шампанского за счастье молодых. У подъезда Дворца к услугам молодоженов и их гостей дежурные автомашины-такси.

Легкоузнаваемая картина, не правда ли? Цветы, Мендельсон, шампанское, торжественные слова напутствия, бесконечно множащие темы любви, дружбы и счастья, и, разумеется, «во дворце работает фотограф» и уносящие молодоженов в новую прекрасную жизнь автомашины-такси[361]. Трудно поверить, что за этим, по большому счету, буржуазным антуражем, весьма технично перенятым ленинградскими активистами, стоит пафос борьбы с религией. Однако докладчику и его слушателям он был совершенно ясен. Риторика композиции делает функциональную направленность этих нововведений совершенно прозрачной, ведь тов. Христофоров начинает свой доклад словами:

Советские органы города Ленинграда усилили контроль за соблюдением законодательства о культах. Исполкомы райсоветов стали более конкретно заниматься этим делом, предметно интересоваться деятельностью религиозных обществ и их исполнительных органов.

И заканчивает утверждением-обещанием:

Некоторые итоги работы советских органов по внедрению советско-гражданской обрядности — это только начало большой работы по отвлечению населения от исполнения религиозных обрядов.

Действительно, тов. Христофоров настаивает на том, что ленинградский Дворец «является опорным пунктом атеистической пропаганды» и «вестником нового в нашей жизни». Кроме того, он подчеркивает, что формат подобного учреждения вызывает интерес «общественности» и тиражируется по всей стране:

Многие молодые люди из различных городов страны обращаются с просьбой разрешить зарегистрировать их брак в Ленинградском Дворце бракосочетания. Нам писали: «Мы, туристы с Урала, Сибири, Алтая, Башкирии, посетили Дворец бракосочетания. Сильное впечатление произвело торжество бракосочетания — музыка, цветы, торжественное вручение документов. Хотелось бы, чтобы во всех городах СССР были бы подобные Дворцы бракосочетания».

Многие города Советского Союза последовали примеру Ленинграда и открыли Дворцы бракосочетания.

И в провинции, т. е. там, где и был в ходу термин «Дворец счастья» (в больших городах, как и в Ленинграде, это были «дворцы бракосочетания» и «дворцы малютки»), мы находим картину, во многом близкую ленинградской. Вот как описывает собственный опыт тов. Разумный — секретарь горисполкома небольшого украинского городка Дрогобыч (заседание Совета по делам русской православной церкви при Совете Министров СССР 17–18 января 1963 года)[362]:

Товарищи! Прежде чем перейти к характеристике обрядности, я хочу дать характеристику города Дрогобыча. Дрогобыч — в прошлом областной центр — насчитывает 60 тыс. населения. До недавнего прошлого в нем действовало 6 церквей. В апреле 1961 г. в городе открыт Дворец счастья. Что собой представляет Дворец счастья? Это красивый особняк, имеющий зал торжественной регистрации, комнату невесты, комнату жениха, комнату-буфет с шампанским, комнату цветов, комнату подарков. Площадь составляет 350 кв. м. Дворец обставлен соответствующей мебелью. Председатель городского Совета дал часть мебели для дворца из своего кабинета, часть мебели отпустил завод. Общественность города принимала активное участие в оформлении Дворца. Дворец был открыт в пасхальные дни, и характерно, что в первый день его открытия было зарегистрировано 40 бракосочетаний, в то время как в церкви ни одного. Все 40 пар пришли к нам во Дворец. Список бракосочетающихся опубликовали в газете. Этот факт имел хорошее влияние на население города.

…Что характерного в работе по внедрению гражданских обрядов, которая проведена в городе? Это систематическая публикация в местной газете объявлений о вступающих в брак. В первый день открытия дворца регистрировала брак одна девушка, которая происходила из религиозной семьи. Войдя во дворец, она заявила, что здесь лучше, чем в церкви. За год до открытия Дворца счастья у нас появился новый священник. Однажды он попросил показать ему Дворец счастья, он посмотрел и говорит: «Если бы я знал, что будет такой дворец, я бы не дал согласия ехать сюда, т. к. в церкви нечего будет делать».

Мы можем не верить уважаемому тов. Разумному в деталях. Но это не меняет общей картины. Активисты антирелигиозной кампании действительно питали большие надежды по отношению к новым формам обрядности, которая должна была обеспечиваться соответствующей инфраструктурой. Журнал «Партийная жизнь» прямо указывал, что местные Советы депутатов трудящихся должны «предусматривать в проектах застройки городов и поселков строительство Дворцов счастья» (О мероприятиях 1964).

Постепенно Дворцы счастья прочно вошли в повседневный опыт советских людей, став одним из ярких локусов счастья, как того и хотели теоретики и активисты той кампании. Весьма характерно в связи с этим описание, которое мы нашли в журнале «Юстиция Беларуси», вышедшем в 2004 году. Оно относится к стране, которую многие считают (с завистью, презрением или искренней симпатией) бастионом советской эпохи, советского образа жизни.

Знакомясь в Могилеве с деятельностью объектов социально-культурного назначения, Александр Лукашенко с одобрением отметил тот факт, что Дворец гражданских обрядов располагается в старинном здании исторической части города.

В ходе посещения Дворца Глава государства поздравил молодоженов, которые в это время регистрировали свой брак. Пожелания долгой и счастливой семейной жизни от Александра Лукашенко приняли Елена и Андрей Воиновы — учительница из Климовичского района и работник Могилевского завода транспортного машиностроения.

Во Дворце гражданских обрядов имеется три больших зала для одновременного проведения торжественных церемоний регистрации брака, комнаты жениха и невесты, зал регистрации новорожденных. Интерьер помещения выдержан в стиле классицизма, что придает внутреннему содержанию особую изысканность.

Материал, из которого я привел эту цитату, был написан начальником отдела ЗАГСа Могилевского горисполкома и назывался просто: «Дворец счастья» (Козлова 2004).

ЛИТЕРАТУРА

Авдеев Л. Д. Происхождение театра. Элементы театра в первобытно-общинном строе. Л.-М.: Искусство, 1959.

Геродник Г. И. Дорогами новых традиций. М.: Политиздат, 1964.

Козлова Е. Дворец Счастья // Юстыцыя Беларусь 2004. № 5; http://www.justbel.info/2004–5/art12.htm. Проверено: 01.10.2009.

Колоницкий Б. И. Символы и борьба за власть. К изучению политической культуры Российской революции 1917 года. СПб.: Дмитрий Буланин, 2001.

Нуйкин А. Поговорим о праздниках // Комсомольская правда. 2 февраля 1958.

Одинцов М. И. Вероисповедная политика Советского государства в 1939–1958 гг. // Власть и церковь в СССР и странах Восточной Европы. 1939–1958 (Дискуссионные аспекты). М., 2003.

Озуф М. Революционный праздник, 1789–1799/ Пер. Е. Э. Лямина. М.: Языки славянской культуры, 2003.

О мероприятиях по усилению атеистического воспитания населения // Партийная жизнь. 1964. № 2.

Руднев В. А. Советские обряды и обычаи. Л.: Лениздат, 1974.

Чумаченко Т. А. Государство, православная церковь, верующие. 1941–1961 гг. М.: АИРО-XX, 1999.

Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве (Государственно-церковные отношения в 1939–1964 годах). М.: Изд-во Крутицкого подворья, 1999.

Шкуратов С. А. Внедрение новых безрелигиозных праздников и обрядов в быт советских граждан // Шкуратова И. В., Шкуратов С. А. Советское государство и Русская Православная церковь: проблемы взаимоотношений в области внешней и внутренней политики в послевоенные годы. М.: Компания Спутник+, 2005. С. 21–33.

Babadzan А. (2000). Anthropology, nationalism and «the invention of tradition» // Anthropological Forum. № 10. P. 2, 131–155.

Bellah R. N. Civil Religion in America // Dжdalus. Winter 1967. Vol. 96. № 1. P. 1–21.

Field D. A. Private Life and Communist Morality in Khrushchev’s Russia NY: Peter Lang Publishing, 2007.

Hobsbawm E. (1983). Introduction // Inventing Tradition / E. Hobsbawm and T. Ranger (eds.) Cambridge: Cambridge University Press, 1983. P. 1–14.

Ramet S. P. Religion and Politics in Germany since 1945: The Evangelical and Catholic Churches // Journal of Church and State. Winter, 2000. P. 115–145.

The Invention of Tradition / E. Hobsbawm and T. Ranger (eds.) Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

______________________

______________

Сергей Штырков[363]

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

КАЛЕНДАРНАЯ ОБРЯДНОСТЬ

Из книги Языческая символика славянских архаических ритуалов автора Велецкая Наталья Николаевна

КАЛЕНДАРНАЯ ОБРЯДНОСТЬ Рудименты языческого ритуала проводов на «тот свет» в традиционной календарной обрядности и в похоронных играх дают убедительные свидетельства глубочайшей древности самого ритуала.Архаичнейшие формы обрядности, несущие в себе более отчетливые


ПОХОРОННАЯ ОБРЯДНОСТЬ

Из книги Язычество Древней Руси автора Рыбаков Борис Александрович

ПОХОРОННАЯ ОБРЯДНОСТЬ При изучении славянских древностей, как и протославянских, похоронную обрядность, так же как и календарные ритуалы похоронного характера, не принято ставить в связь с языческим ритуалом проводов на «тот свет». Лишь Д.К.Зеленин, В.Я.Пропп и В.Каллаш


Княжеская погребальная обрядность

Из книги Антропология экстремальных групп: Доминантные отношения среди военнослужащих срочной службы Российской Армии автора Банников Константин Леонардович


2. Доктор пришьёт ему новую…

Из книги Славяне [Сыны Перуна] автора Гимбутас Мария

2. Доктор пришьёт ему новую… Солдаты прямо считают Пирогова способным творить чудеса.Однажды на перевязочный пункт несли на носилках солдата без головы; доктор стоял в дверях, махал руками и кричал солдатам: «Куда несете? Ведь видите, что он без головы».«Ничего, ваше


Анекдот начал новую жизнь

Из книги Наука под гнетом российской истории автора Романовский Сергей Иванович

Анекдот начал новую жизнь Слухи о его кончине были сильно


Константиновский дворец в Стрельне: Дворец Конгрессов как топос гражданского общества

Из книги Русский политический фольклор. Исследования и публикации автора Панченко Александр

Константиновский дворец в Стрельне: Дворец Конгрессов как топос гражданского общества Дворцы конгрессов появились в европейских странах в конце 1970-х– начале 1980-х годов. Конгресс как форма научного общения представляет собой одновременно организацию и самоорганизацию


Михаил Лурье, Мария Ахметова Rex ex machina в локальном нарративе. Рассказы о проезде Хрущева через Бологое

Из книги По тонкому льду автора Крашенинников Фёдор

Михаил Лурье, Мария Ахметова Rex ex machina в локальном нарративе. Рассказы о проезде Хрущева через Бологое 1 Для локальных текстов[144] характерно своего рода «коллекционирование» известных личностей, так или иначе связанных с городом. Как верно замечает И. А. Разумова, «они


Семейно-окказиональная обрядность

Из книги Кровавый век автора Попович Мирослав Владимирович

Семейно-окказиональная обрядность Традиционные куколки или их ритуальные аналоги употреблялись практически во всех семейных обрядах, а также во время календарных праздников, отмечавшихся в узком семейном кругу. В этих случаях на первый план выходят «персональные»


Календарная обрядность

Из книги автора

Календарная обрядность Многочисленные случаи употребления антропоморфных изображений в обрядовых практиках встречаются в календарной обрядности, например, в карнавально-игровых шествиях, символизировавших проводы зимы или весны или праздники солнцеворота – см.


Весенне-летняя обрядность

Из книги автора

Весенне-летняя обрядность В весенне-летнем цикле праздников широко представлены различные типы обрядов выпроваживания, во многих из которых используются куклы или чучела. Среди них семицко-троицкие обряды «проводов русалок» и «похорон» различных персонажей


Диктатура Хрущева

Из книги автора

Диктатура Хрущева Процесс распада и гибели тоталитарного режима в СССР, который шел почти полвека и закончился развалом коммунистической империи, представляет исключительный интерес. Перспективы и механизмы краха диктатуры не были ясны ни ее сторонникам, ни ее врагам.