С Воробьевых гор можно увидеть всю Москву и даже ее прошлое

С Воробьевых гор можно увидеть всю Москву и даже ее прошлое

Отсюда, с высоты в сто метров, Москва почти вся открывается. Но это, конечно, не тот город, который в окоеме может вместиться. И все равно, стоя здесь, не избавиться от мысли, что весь город перед тобой. Сколько поколений, поставивших Москву и успевших пожить в ней, всходили на Воробьевы горы и замирали, восхищенные открывшимся видом, не в силах отделаться от точно такой же мысли…

Много лет назад взбежали сюда от реки двое мальчиков, дети, в сущности, одному — пятнадцать, другому — четырнадцать, и, потрясенные тем, что сотворилось недавно, в декабре 1825 года, в Санкт-Петербурге, здесь, на Воробьевых горах, как бы на взлете своей будущей жизни, дали клятву: посвятить ее всю борьбе за свободу.

Кажется, и дел-то: двое мальчиков, и жизни еще не знавших, поклялись в верности высокой мечте… Как клянутся в первой любви или верности в дружбе. Но как задела, даже встряхнула эта их клятва Россию! И вернувшийся из многолетней эмиграции Г. В. Плеханов сказал: «Мне очень бы хотелось посетить место присяги Герцена и Огарева. Это место можно считать священным в истории развития нашей общественной мысли». Герцен и Огарев, бывая в Москве, непременно поднимались на то самое место и подолгу стояли. Воробьевы горы возвращали им прежние мысли и чувства.

Когда задумала Московская управа увековечить место клятвы Огарева и Герцена, отыскали его не сразу: сгладились, истерлись приметы. Но удалось все же найти, определить с достаточной точностью. Герцен написал в «Былом и думах», что в тот день стояли они у места закладки Витбергова храма. А это знали уже доподлинно.

И что же за храм этот Витбергов? Не что иное, как храм Христа Спасителя в честь победы над французами в 1812 году. Александр Витберг был родом из обрусевших шведов и больше, конечно, художник, нежели архитектор. Но проект храма он создал необычайнейший, и появись он на Воробьевых горах, еще более прославил бы Москву, потому что предполагал он быть одним из великолепнейших строений своего времени: тремя ярусами сооружение должно было спускаться с верховья гор к урезу реки.

Человеческие слабости не дали храм поставить. Будучи человеком гордым и даже заносчивым, Витберг нажил много врагов, завистников, повязавших его по рукам и ногам. В счетах художник не разбирался совсем, этим воспользовались, поворовали от души, а художника осудили и сослали в Вятку. И надо же, чтобы именно там позже оказался и Герцен в ссылке. Конечно, они встретились, и Витберг ему все о себе рассказал.

Храм же, несмотря на то что строительство шло уже десять лет, благополучно закопали в незаконченном виде. Да, собственно, и закапывать-то нечего было, кроме фундамента.

Пришло и наше время, мальчишек пятидесятых, подняться на это место. Только клятв мы, само собой, не давали: нам внушили, что свободой в полной ее мере мы уже обладали.

Сохранилась, помню, часть каменной лестницы, каменная кладка, потрясенная временем, — но уже не на вершине гор, конечно. Оползни стащили площадку метров на тридцать ниже. Но и то, что осталось, притормаживало, заставляло постоять в неторопливом молчании.

И вот снова я здесь, спустя бог знает сколько времени. По голубому снегу, в конце марта еще не севшему, выписывают вензеля разноцветные лыжники, а у основания холма все так же струится родничок, из которого старушка наполняет пластмассовую бутыль от «Пепси». Вода чистая, и пить ее можно. Более того, считается даже целебной. А сам памятник… Лучше бы не видеть этого.

Все, что осталось, — округлая стенка из серого гранита и обелиск — до той высоты, куда доставала протянутая рука недорослей, привставших на носки, измазано каракулями всевозможных цветов. И не просто измазано, а испещрено автографами — признаниями в собственной вопящей убогости.

Если идти из прошлого в настоящее — это вверх или вниз по лестнице? Если в Москву с Воробьевых гор, то получится, что вниз. А разве мы в нашей обычной жизни не идем в точно таком направлении…

Что было прежде на Воробьевых горах, когда нынешняя Москва еще только строилась? Когда на месте Лужников стояла деревенька, окруженная болотом, а лес к самой реке выходил?

Стояло на горах сельцо Воробьево, где в середине XV века, при Василии III построили деревянный дворец для загородного царского отдыха. В 1547 году Иван Грозный, как Нерон, созерцавший с холмов горящий Рим, мрачно наблюдал опустошающий московский пожар… Здесь же, на Воробьевых горах, жил с семьей Алексей Михайлович, батюшка Петра Великого. А в середине XVIII века сюда, на сохранившийся каменный подклет, поставили разобранный на Волхонке деревянный дворец Екатерины II, от которого теперь, конечно же, ни бревна не осталось. Вот такое царское это место — Воробьевы горы.

Петр Великий тоже любил здесь бывать и иностранцам Москву часто отсюда показывал. Привез как-то заморского гостя Корнелиуса де Брюи, художника, и указал, откуда лучше всего писать Москву. Замечательная гравюра у того получилась.

Помнится, гуляли мы, первокурсники, в Лужниках — стадион только-только отстроили, и нам, будущим строителям, доверили прикручивать гаечными ключами ряды деревянных сидений. Спустились к реке — мимо деревьев с распорками. В газетах писали, что вскоре это будет любимое место отдыха москвичей. Только что-то не очень верилось в это. А ведь в конце концов и вправду так получилось.

И вот, видим необычайное: на небольшой высоте летит вертолет (а над Москвой в те годы вообще летать запрещалось) и вдруг садится прямо на Воробьевы горы, неподалеку от устья Сетуни. Предположение такое сделали: вынужденная посадка, наверное. И уж потом, уж сколько лет спустя узнали, что у Никиты Сергеевича Хрущева там располагалась ближняя дача. Сплошной зеленый забор вокруг нее, отхвативший солидный кусок зеленого склона, милиционеры неторопливо вокруг прохаживаются…

Хрущев, подобно царям в прежнее время, тоже любил здесь бывать. И деятелей искусства и культуры нередко здесь принимал, приказывая столы накрывать на улице, прямо между деревьями. Вел тут светские беседы со знаменитостями и выпивать по-свойски им подносил. Обижался, если кто не поддерживал. Ну а теперь в этом самом обыкновенном с виду доме — госдача, и любой слуга народа, если уж наверх выбился, может на «царском месте» отдохнуть от трудов праведных.

Вообще-то невысоконькая церквушка, храм Живоначальной Троицы, что на Воробьевых горах, стоит, и потому маковки ее выше всех остальных в Москве вознеслись, даже выше колокольни Ивана Великого в Кремле. Церкви тут, кстати сказать, на этом месте испокон века стояли. Но все — деревянные. Считается, что первая появилась еще в XV веке, когда Воробьево было вотчиной великой княжны Софьи Витовтовны.

Аккуратненькая, скромненькая такая церквушка. В 1812 году ее только-только поставили, и Кутузов в ней долго молился перед советом в Филях. Что вымолил — знаем теперь.

А чуть далее, вниз по течению Москвы-реки, стоит Андреевский мужской монастырь. Если ехать по Воробьевскому шоссе, улице Косыгина ныне, на Воробьевы горы, то справа, вскоре после станции метро встретится указатель и съезд, от него круто сбегающий, теряющийся между старых лип и берез, — как раз к монастырю он ведет.

Про монастырь этот известно, что уже в 1620 году он стоял. Однако датой его основания считается 1648 год, когда окольничий Федор Ртищев на свои средства его обновил, обустроил. Кого только не пригревал монастырь: и богадельня была под его призором, и приют для подкидышей — до тысячи человек иной год набиралось. А в советское время на его территории обосновался Институт стандартов, мер и измерительных приборов. Самое подходящее место…

После войны Воробьевы горы недолго считались пригородом. Москва кончалась сразу за двумя полукруглыми домами на Ленинском проспекте, что пленные немцы и наши зеки строили. Сразу на ними — железная дорога, поросшая дикой ромашкой, одуванчиком и подорожником, а далее уже воздымались Воробьевы горы. Там были пруды, нас, мальчишек, неудержимо манящие, они и теперь сохранились. А притягивали они нас потому, что в них водились тритоны и головастики. Мы их самодельными сачками отлавливали и дома, поместив в банку, наблюдали за их превращениями в течение жизни.

А главное, то, что пониже, по-над рекой все же, за оградой в деревянном бело-зеленом двухэтажном доме размещалась спортивная база ЦДКА, и мы бегали дежурить туда, чтобы увидеть кого-нибудь из знаменитых футболистов, своих кумиров возлюбленных.

Однажды, уже отчаявшись, уйти хотели, как вдруг из калитки выбежали и неторопливо направились по тропинке Бобров, Башашкин и Нырков в полной футбольной форме, только в тапочках. Один Бобров был почему-то в бутсах. Мы, ошалев от восторга, бежали за ними, сколько могли, и вопили, выкрикивая их имена. Они улыбались.

Много лет спустя, уже в девяностых годах, рассказал я об этой детской своей радости Ныркову — генералом он стал, и вместе посмеялись, вспоминая далекое…

Если спускаться с гор к Ленинскому проспекту, то последний дом слева — номер 2. Это Институт физических проблем имени П. Л. Капицы. Мы, весь отдел науки тогдашней «Комсомолки», не раз бывали дома у Петра Леонидовича, он и жил здесь. И Ландау тоже здесь жил и работал.

После автомобильной аварии, которая в конце концов стала для него катастрофой, Ландау из дома совсем не выходил. И кто-то из газетного начальства надумал сделать с ним интервью, пока жив он еще. Это дело мне поручили.

Задание показалось несуразно громадным, поскольку предстояло делать-то вовсе не интервью, а материал за подписью самого Ландау! Ну что я мог за него написать!

Однако написал. Майя Бессараб, племянница великого ученого, писательница, помогла связаться с Корой, женой Ландау, и та сказала мне: «Приезжайте». И я поехал на Воробьевы горы.

Кора внимательно прочитала четыре машинописные странички, которые я написал, — какая у нас замечательная научная молодежь и какая у нас выдающаяся советская наука и все такое — галиматья какая-то, по-моему… И оценила: «Идите на второй этаж к Ландау. Неплохо, мне кажется».

А сверху, пока мы с ней внизу сидели, непрестанно раздавались глухие, мерные шаги — тяжелые, хотя и быстрые. Это Ландау ходил по комнате, как ему врачи предписывали.

Я поднялся, вошел. Ландау лежал на кровати, закрываясь тонким одеялом, которое, натянув до глаз, придерживал обеими руками. Кора поднялась следом за мною. «Дау, прочитай, по-моему, это неплохо», — сказала она.

Ландау прочитал. «Подписать надо?» — спросила Кора. Я кивнул. Она придержала мое произведение, пока Ландау неровными буквами выводил свое имя…

Так появился этот материал в «Комсомолке» — в «Клубе любознательных», где я был ведущим. Странички те с автографом великого человека я храню и сейчас…

А потом я вышел, повернулся к Ленинскому, где еще не было этой стелы с Гагариным. Его позже поставят, когда начнется совсем другая жизнь.