Стефано Гардзонио. Предисловие

Стефано Гардзонио. Предисловие

«Для поэзии Голенищева-Кутузова характерна мысль»[1] – так заканчивает Владислав Ходасевич свою рецензию на сборник стихов «Память», изданный в Париже в 1935 г. молодым поэтом-ученым, долго жившим и учившимся в Югославии, в Италии и во Франции.

И действительно, не только единственная прижизненная поэтическая книга Ильи Николаевича Голенищева-Кутузова, но и всё его поэтическое наследие затрагивает богатый культурно-философский пласт, его поэзия – подлинная поэзия мысли. Сборник 1935 года открывается предисловием Вячеслава Иванова, безусловного наставника и прямого вдохновителя музы молодого поэта, хотя, как заявляет сам Иванов, Голенищева-Кутузова как поэта нельзя считать его учеником. Правда, по утверждению Полторацкого, Голенищев-Кутузов считал себя учеником Вячеслава Иванова [2].

Само название сборника, «Память», подразумевает, как опять же указывает Ходасевич, органическую связь «с той противоречивой и сложной, во многом порочной, но в основах своих драгоценной культурой, внутренний кризис которой с 1914 года принял оттенок катастрофический…», т.е. культурой русского символизма.

Вяч. Иванов, со своей стороны, характеризуя поэзию Голенищева-Кутузова, отмечает: «… с преданием – как ветхим, так и свежим – молодой поэт весело и открыто дружит: что и естественно, потому что современная русская поэзия, подобно эллинству предхристианской поры, выработала общий гостеприимный язык. И не уменьшает его самостоятельности, напротив, ярче ее обнаруживает и увереннее утверждает свободная многоотзывчивость его музыки, преломляющей в себе, по внутреннему своему закону, звуковой строй не только заветных песен нашего Баянова века, но и “былин сего времени” [3].

Этими словами Иванов с особой выразительностью формулирует истинную суть поэтического дара И. Голенищева-Кутузова: органическое сочетание поэзии и учености. Касательно «памяти» поэта Иванов отмечает: «…чувствование в себе родовой стихии (оно же и его «родовая тоска») поэт именует памятью. И прав он, не в умозрении, а в душевном опыте различая память от воспоминаний. «Не говори о страшном, о родном, не возмущай мои тысячелетья…», – это не о воспоминаниях сказано, чей огонек, как и сама жизнь, «мерцает тусклостью свечи в разверзшиеся мириады»: сказано это о памяти. Она священна, «вечною» зовет ее Церковь; воспоминания же – зыбучими призраками тумана встают они между душой и ее недвижною памятью. Память укрепляет и растит душу; воспоминания сладкою грустью ее разнеживают, чаще жестоко и бесплодно терзают. Но воспоминаний у певца Памяти мало. Что вспоминается ему? Запах русской земли, осенние сторожкие сумерки да усадьба – «деревянный ампир» (и слово-то книжное, недавно ставшее ходким) в старинном саду с великолепно (но только вчера) найденными Парками, прядущими тонкую пряжу по желтым куртинам…»

Не будем следить за дальнейшими размышлениями Вяч. Иванова о поэзии Голенищева-Кутузова, а лишь добавим, что Иванов указывает на присутствие Лермонтова и Гумилева в поэтической родословной поэта.

После этой характеристики следует подчеркнуть другую важную сторону поэтического дарования Голенищева-Кутузова, как это делает Ходасевич, когда, отмечая характер «провинциала» у автора «Памяти», его далекость от парижской поэтической школы, от парижского трафарета, выявляет его поэтическое и человеческое самолюбие, «чтобы не пытаться выдавать за искусство всего только жалобы на житейские свои неприятности».

В самом деле, поэзия Голенищева-Кутузова – это поэзия мысли и культуры, поэзия учености и изысканности, где голос личных переживаний искренен, далек от модных поз парижан. Это не стилизация, а мифотворческое воплощение подлинных чувств поэта, его культурного облика, его ностальгии («родовая тоска» по словам Иванова), включая и некий его «провинциализм».

О зависимости его поэзии от лермонтовской и гумилевской традиции можно, конечно, спорить. Так, не любивший поэта Адамович отмечал, что родство с Лермонтовым – это «скорее начитанность, но отнюдь не родство», и еще холоднее, очевидно, относительно ссылки на Гумилева, он же писал: «Стихи очень гладкие, по-своему даже искусные, с налетом какого-то “шика”, но совершенно мертвые» [4].

Начитанность, литературность – это очевидные элементы поэзии Голенищева-Кутузова, но их следует воспринимать на фоне сложного процесса поисков самобытного и подлинного пути для новой русской поэзии в изгнании. При таком прочтении отпадет резкое высказывание Адамовича о том, что его стихи «совершенно мертвые».

Потомок старинной дворянской семьи, правнучатый племянник фельдмаршала М.И. Кутузова, Илья Николаевич Голенищев-Кутузов родился 12 (25) апреля 1904 года в селе Наталино Пензенской губернии. Его отец, тяжело раненный на русско-германском фронте, эмигрировал с семьей в Болгарию в начале 1920 г. Оттуда семья вскоре переехала в Югославию. В детстве И. Голенищев-Кутузов жил в Симферополе, где учился в гимназии. Среднее и высшее образование будущий поэт и ученый завершил уже в Белграде, там в 1925 г. окончил философский факультет по специ­альности «романская филология и югославская литература». Среди его учителей был знаменитый русский профессор, ученик А.Н. Веселовского, Е. В. Аничков, который оказал большое влияние на Голенищева-Кутузова не только как на ученого, но и как на поэта (Аничков первым познакомил Голенищева-Кутузова с эстетико-философской теорией «реалистического символизма»). По окончании университета Голенищев-Кутузов работал преподавателем французского языка в Черногории и в Далмации (Дубровник). Летом 1927 и 28 гг. он посещал Италию (был в Риме, Флоренции, Милане и Венеции) и там усовершенствовал свои знания в итальянской литературе эпохи Данте и Возрождения. Именно в Риме летом 1927 г. он познакомился с Вячеславом Ивановым, чьи поэтические и философские концепции сильно повлияли на его творчество. Уцелевшая их переписка, которая в этом сборнике представлена в приложении, позволяет выявить многие обстоятельства биографии Голенищева-Кутузова и, разумеется, глубже понять наследие поэта и ученого.

С 1929 по 1934 Голенищев-Кутузов живет в Париже, учится в Высшей школе исторических и филологических наук при Сорбонне, много печатается в журналах и газетах эмиграции, посещает литературные собрания молодых поэтов, где выступает с докладами и чтением своих стихов. Постепенно он становится популярным литературным критиком и журналистом Русского Зарубежья: по приглашению З.Н. Гиппиус посещает «воскресенья» и «Зеленую лампу», по предложению Н.А. Бердяева выступает на семинарах религиозно-философской академии на тему «Христианство и творчество».

В 1930 году в «Современных записках» появилась статья «Лирика Вячеслава Иванова» – первая работа И. Н. Голенищева-Кутузова, посвященная творчеству мэтра русского символизма. С разрешения Вяч. Иванова в тексте статьи были опубликованы его новые стихи.

В 1933 г. Голенищев-Кутузов защитил докторскую диссертацию о ранних влияниях итальянской литературы Возрождения на французскую словесность XIV-XV вв. и в мае 1934 г. был избран приват-доцентом Белградского и Загребского университетов. Там он читал лекции по старофранцузскому языку и литературе, одновременно преподавал в гимназии.

В 30-е годы Голенищев-Кутузов всё больше интересуется жизнью и литературой советской России. В 1938 году в журнале «Смена» были напечатаны его статьи о первом томе «Поднятой целины» М. Шолохова и романе А. Толстого «Петр I». В итоге номера журнала были конфискованы югославской полицией, автора ей арестовали за «советскую пропаганду».

Во время войны (Югославия была оккупирована в апреле 1941 г.) Голенищев-Кутузов принял участие в Сопротивлении в составе антифашистского движения «Народный фронт» (был членом ЦК Союза советских патриотов в Белграде). Он был узником в фашистском концлагере «Баница» под Белградом с группой профессоров и преподавателей Белградского университета, а с 1944 г. воевал в партизанском отряде, действовавшем в Воеводине, и в рядах Народно-освободительной армии. По окончании войны, в августе 1946 г., принял советское гражданство.

С 1947 г. Голенищев-Кутузов начал выступать в советской печати. В 1949 г. во время кризисной ситуации между СССР и титовской Югославией он на четыре года был брошен в тюрьму. В 1954 г. Голенищев-Кутузов получил приглашение в Будапештский университет на кафедру русского языка, и летом 1955 г. ему разрешили вернуться на родину. Он поселился в Москве, вскоре стал преподавать итальянскую и французскую литературу в МГУ. Как ученый и исследователь (он числился научным сотрудником ИМЛИ АН СССР) внес важнейший вклад в советскую романскую филологию. Его многочисленные труды, среди которых «Итальянское Возрождение и славянские литературы» (1963) и «Творчество Данте и мировая культура» (посмертно, 1971), его переводы и комментарии открыли новые пути в изучении итальянской и славянских литератур эпохи Возрождения и Нового времени. В 1965 г. он стал членом Союза писателей СССР. В 1967 г. в серии «Жизнь замечательных людей» вышла его эпохальная книга «Данте». Умер И.Н. Голенищев–Кутузов в Москве 26-го апреля 1969 года.

Голенищев-Кутузов начал писать стихи рано, еще в России. Юношеские стихи «Провал в Пятигорске» – явная дань поэтической любви к Лермонтову, в то время как сонет «Я помню зори радостного Крыма…» вписывается в богатую южнорусскую волошинскую традицию. В Белграде с 1923 года вместе с А.П. Дураковым, Голенищев-Кутузов участвовал в литературном кружке «Гамаюн», а с 1927 года в литературном объединении «Книжный кружок». Был членом белградского «Союза русских писателей и журналистов». Вместе с А. П. Дураковым, Е. Таубер и К. Халафовым входил в белградский филиал парижского кружка «Перекресток». В октябре 1934 г. он основал в Белграде объединение молодых русских поэтов «Литературная среда».

Стихи И.Н. Голенищева-Кутузова печатались в парижских газетах «Россия и славянство», «Возрождение», «Последние новости» и во многих журналах и сборниках русского зарубежья. Два стихотворения включены в антологию «Якорь» (1936). В 1935 году в Париже при издательстве «Парабола» вышел уже упомянутый сборник стихов «Память», сданный в издательство в 1931 году и дополненный позднее несколькими стихотворениями 1932-1934 годов. Известно, что в середине 1930-х годов поэт готовил второй сборник стихов, но, очевидно, по совету Вяч. Иванова этот проект был отложен. Новые стихи появились в 1937 году в «Современных записках», в том же году вышла книга статей о русских писателях на сербскохорватском языке. Будучи уже в Советском Союзе, Голенищев-Кутузов напечатал цикл стихотворений гражданской тематики в сборнике «В краях чужих» (Москва-Берлин, 1962). Многие стихи поэта остались неизданными и печатаются в этой книге впервые.

Вся поэзия Голенищева-Кутузова пронизана мыслью о родине, о России, с которой соотносятся образы трех краев, сыгравших важнейшую мифопоэтическую и экзистенциальную роль в жизни и творчестве русского изгнанника. Это Югославия, Италия и Франция. Именно эти страны определили многие стороны творчества Голенищева-Кутузова как поэта и как ученого. Тесная связь двух аспектов его деятельности, поэзии и филологии, часто придает его лирике сильный литературный оттенок, что не исключает искренности и глубины чувств и переживаний.

Среди «Юношеских стихов» (1919-1925), которые явно проникнуты традицией русского символизма, программный характер носит стихотворение «Miss Destiny». Здесь поэт указывает на Эрато как на свою любимую Музу, музу элегической поэзии, и одновременно развивает тему памяти и минувшего.

Новая родина поэта – на берегах Адриатического моря. С одной стороны, старинный далматинский город Дубровник (итальянская Рагуза; в СССР Голенищев-Кутузов перевел стихи поэтов Далмации эпохи Возрождения), с другой – давно снившаяся Италия, страна поэзии и красоты, где античность, гуманизм и Возрождение сочетаются в живом дыхании.

«Адриатический цикл» (1925 – 1930) – это воспевание средиземноморского мира, поэтической родины поэта и ученого. В стихотворении «После грозы в Дубровнике» представлен весь этот пласт – от «византийских стен» до «романских колоколен», от «виноградного трепетного покрова» до «стройного кипариса»; в стихотворении «Иезуитская церковь в Дубровнике» – барокко колоннад, Тибулла нежная латынь и вдруг «хищного поклонника Аллаха / Дальнозоркий суеверный взгляд». Слышится также едва уловимая перекличка со многими элементами итальянского стиха, как в посвященных Данте и Петрарке строках об истине и красоте, где в небесах торжествует образ Беатриче. Одновременно развиваются красочные образы библейской поэзии, картины земного рая, величественные мелодии «Песни песней», но заметно также тяготение к экзотическим и античным элементам и некоей позднесимволистской религиозности.

Вся поэзия Голенищева-Кутузова строится как сложный цикл с внутритекстовыми повторами и аллюзиями. Как последователь символистов Голенищев-Кутузов любит аллитерацию и часто применяет дольник. Среди стихотворных форм встречаются терцины и сонет. В стихе Голенищева-Кутузова Вяч. Иванов отмечает также «жемчуг его элегических белых ямбов и сивиллинскую жуткую мелодию его сербских трохеев».

В римских стихах (весь цикл «Рим» посвящен Вячеславу Иванову) поэзия Голенищева-Кутузова обретает классический тон, строгий и сухой, но в то же время весь комплекс подтекстов, образов и аллюзий усложняется: философский план становится сюжетообразующим, таинственность и сакральность пронизывают его стихи:

И тогда у двойственных пределов

Выступит из темноты, как встарь,

В синих рощах замок тамплиеров

Или митраический алтарь.

Только ранним утром на колонне

Ты увидишь Вещую Жену –

Приснодева в заревой короне

Попирает змия и луну.

(Ночь Сивиллы)

Уже отмечалось, что поэзия Голенищева-Кутузова не восходит прямо к поэтическому творчеству Вяч. Иванова, однако перекличка с поэтикой Иванова, мастерски комбинированная с личными воспоминаниями и впечатлениями, в ней очевидна. В посвященном великому поэту стихотворении «Я помню царственное лето…», с одной стороны присутствуют любимые Иванову лексемы, с другой – поэт передает свое впечатление от встречи с учителем (напоминающее эпизод встречи Пушкина с Державиным):

В словах твоих –

В терцинах дантовского Рая –

Благую весть услышал я

На башне в час ночного бденья

И получил благословенье

Для творческого бытия.

Последующий «Парижский цикл» (1930 – 1935) показывает уже зрелого поэта. Здесь поэзия Голенищева-Кутузова развивается в ясности и органичности. Ее лиричность вырастает в новый, по-настоящему индивидуальный голос, в размышления о жизни, о вечности, о бесконечном. Переход к длинному стиху («От тебя, как от берега, медленно я отплываю…»; «Как влажным воздухом и Адрии волной…»; «Как пережить мне смерть мою в тебе?..») подчеркивает медитативно-философскую направленность лирики Голенищева-Кутузова. Свидетельством тому – «Вариация на мотив из Лермонтова»:

Я как матрос, рожденный в час прибоя

На палубе разбойничьего брига.

Его душа не ведает покоя.

Он не боится рокового мига.

И с бурями, и с битвами он сжился,

Но, выброшен на берег одинокий,

Он вспомнил всё, о чем душой томился,

И бродит по песку в тоске глубокой.

Как солнце ни свети ему с зенита,

Как ни мани его деревьев шепот,

Его душа лишь бедствиям открыта.

Он слышит волн однообразный ропот.

И, всматриваясь в дымные пределы,

Где разыгрались волны на просторе,

Мелькнет ли вновь желанный парус белый,

Крылу подобный чайки диких взморий.

Там, на черте, что воды океана

От серых тучек, мнится, отделяет,

Полотнище, рождаясь из тумана,

Видением мгновенным возникает.

И, приближаясь к берегам безвестным

Могучим, ровным бегом, – не спасенье,

А новое ему несет волненье,

И ярость бурь, и колыханья бездны.

Нечто похожее он создаст много лет спустя, на склоне дней, когда по тютчевскому образцу напишет свою «Последнюю любовь».

Разумеется, перед нами чисто интеллектуальная поэзия, даже литературная игра, но у Голенищева-Кутузова ученость, сложность аллюзий и стилевое многообразие сочетаются с легкой, порой разговорной и даже иронической интонацией, как, например, в многочисленных музыкальных цитатах:

Георг ганноверское вспомнил заточенье,

Жену изменницу… рыдает фа-бемоль

И разрешается как бы аккордом мщенья.

(Музыка над водой)

Дальнейшие жизненные испытания в значительной мере предопределили характер поздней поэзии Голенищева-Кутузова. Сложные отношения с Западом миром русского зарубежья, разочарования и недоумения побудили его написать такие едкие и горькие стихи:

Как Улисс, отверг я обольщенья

Запада обманчивых Цирцей.

Всё ясней мне было превращенье

Бедных спутников моих в свиней.

(1938)

Гражданский и патриотический пафос обретают в его поэзии новую силу («За узкою тюремною решеткой…»). Поэт сочиняет торжественную оду в духе Ломоносова («Вторая хотинская ода», 1944), приветствуя победоносное движение советской армии на Запад. Данная тенденция ярко представлена и в стихах советского периода. В них мотив личной судьбы, смерти переплетается с философскими размышлениями о человечестве, о его судьбах. С одной стороны, поэт использует поэтическую стилизацию – японские хокку, с другой – переосмысляет лирическую традицию, придает текстам конкретный современный характер.

Над Хиросимой

Дьявольский гриб распался.

Кто спит спокойно?

Стихотворение «Атомные демоны» также посвящено трагедии Хиросимы. Размышляя об ответственности человека при встрече с демонами, поэт в антропософском ключе поддерживает идею о единстве человека с духовной основой Вселенной [5].

В своей рецензии на «Память» Екатерина Таубер, поэтесса очень близкая Голенищеву-Кутузову по белградским поэтическим кружкам, писала, что «отличительной чертой стихов Ильи Голенищева-Кутузова является их мужественность». Он всегда был далек от литературных мод и шаблонов. Не случайно ему была чужда пресловутая «монпарнасская скорбь», и «Сады Гесперид» для него были реальнее Монпарнаса. Мужественным был путь Голенищева-Кутузова в жизни и в науке, но его «мужественному стиху» присущи и лиричность, и задумчивость. Он – не мертвое свидетельство прошедшей эпохи, а живое дыхание поэтического открытия и жизненного энтузиазма. Порыв и восторг от изучения итальянской и далматинской поэзии, народного сербского эпоса и старофранцузской литературы соотносимы с изумлением путешественника в Прекрасное, с блаженством от первого поэтического видения любимой Италии и прекрасного собора св. Кирияка:

Оранжевый парус – в полнебосклона –

Диск лучезарный дня сокрыл.

И я увидел тебя, Анкона,

При первом блеске вечерних светил.

Там, надо мною, янтарно-лиловый

Полог бледнел небесной парчи.

И город мерещился средневековый,

И в стеклах собора умирали лучи…

(Анкона)

Чистота и самобытность голоса Голенищева-Кутузова слышится во всем его поэтическом наследии. Последнее его сочинение, «Эпитафия самому себе», еще раз свидетельствует об утонченном, но искреннем характере его поэзии:

Всю свою жизнь он мечтал о покорной и кроткой Гризельде,

Но укрощать ему рок женщин строптивых судил.

И самой строптивой была его Miss Destiny – судьба, которая, однако, позволила памяти и голосу поэта вернуться на родину к читателям новых поколений. Как отметил Вяч. Иванов, «с детства Miss Destiny, черствая и деспотическая nurse, стояла у дверей влекущего в свои просторы светлого мира, как ангел с пламенным мечом. Судьба разрушила благодатную беспечность души и сделала всё, что могла (но не всё, видимо, она могла!), дабы превратить «наивного поэта» в человека, «обращенного вовнутрь себя», как говорят современные психологи. Поэтической мощи эта обращенность вовнутрь не уменьшает – скорее, развивает ее, – но тип поэзии существенно видоизменяет. Его Россия, изъятая из его поля зрения, стала для него «внутренним опытом», предметом мистической веры и почти потусторонней надежды; память о ней – «вечною памятью», провозглашаемою в чине погребения».

Флоренция, март 2004 г.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ПРЕДИСЛОВИЕ

Из книги Очарованные Гавайи автора Стингл Милослав

ПРЕДИСЛОВИЕ Предлагаемое читателю издание включает в себя четыре книги известного чехословацкого этнографа, журналиста и писателя Милослава Стингла. Они явились результатом его многочисленных путешествий в Океанию на протяжении 1970-х – начала 80-х годов.М. Стингл


С. Гардзонио (Флоренция) Тема пути, место действия, метрополия и периферия в русской музыкальной поэзии (от романса до русского шансона)

Из книги Геопанорама русской культуры: Провинция и ее локальные тексты автора Белоусов А Ф

С. Гардзонио (Флоренция) Тема пути, место действия, метрополия и периферия в русской музыкальной поэзии (от романса до русского


Предисловие

Из книги Пустое Пространство автора Брук Питер


Предисловие

Из книги Призванные исцелять. Африканские шаманы-целители автора Кемпбелл Сьюзен

Предисловие Для начала — цитата из интервью, данного Николаусом Арнонкуром Мартине Хельмиг, журналистке “Berliner Morgenpost”. Говоря о годах своего обучения игре на виолончели в Венской высшей школе музыки и пробуждении интереса к искусству Барокко, маэстро вспоминает:


Предисловие

Из книги Здравствуйте, дети! автора Амонашвили Шалва Александрович

Предисловие 6 июля 1996 года мы с семьей приняли приглашение посетить африканскую традиционную целительницу Номсу Дламини в округе Восточный Орландо, в Соуэто. Раньше мы уже жили в Южной Африке и с 1980 г. часто посещали ЮАР, но в Соуэто не бывали никогда. Опрятные дома и


ПРЕДИСЛОВИЕ

Из книги Как воспитывали русского дворянина автора Муравьева Ольга Сергеевна

ПРЕДИСЛОВИЕ Каков бы ни был тираж книги Ш. А. Амонашвили «Здравствуйте, дети!», — это будет, я считаю, капля в море читательских запросов на нее. В самом деле, у нас в стране миллионы учителей начальной школы, для которых эта книга в полном смысле слова — хлеб насущный, сотня


Предисловие

Из книги Затерянные миры автора Носов Николай Владимирович

Предисловие Несколько лет назад в клубе критиков ленинградского Дома кино обсуждали фильм Е. Мотыля «Звезда пленительного счастья». По ходу разговора встал вопрос и о степени достоверности, с которой воссоздаются на экране люди и события 1820-х годов. Многие говорили с


Предисловие

Из книги На меже меж Голосом и Эхом. Сборник статей в честь Татьяны Владимировны Цивьян автора Зайонц Людмила Олеговна

Предисловие Так где же он есть, затерянный наш град? Мы не были вовсе там. Но только наплевать, что мимо, то — пыль, а главное — не спать в тот самый миг, когда Придет пора шагать веселою тропой полковника Фосетта, Нелепый этот вальс росой на башмаках нести с собой в


Стефано Гардзонио (Флоренция – Пиза) Лингвистическая передача и поэтическая функция итальянских имен и слов в поэзии русского Серебряного века. (Об итальянских стихах А. Блока, Н. Гумилева и М. Кузмина)

Из книги Быт русского народа. Часть I автора Терещенко Александр Власьевич

Стефано Гардзонио (Флоренция – Пиза) Лингвистическая передача и поэтическая функция итальянских имен и слов в поэзии русского Серебряного века. (Об итальянских стихах А. Блока, Н. Гумилева и М. Кузмина) В некоторых своих статьях Татьяна Владимировна Цивьян тщательно


Предисловие

Из книги Мифы Греции и Рима [litres] автора Гербер Хелен


Предисловие

Из книги Божества древних славян автора Фаминцын Александр Сергеевич


Предисловие

Из книги Тайпей с изнанки. О чем молчат путеводители автора Баскина Ада


Предисловие

Из книги И время и место [Историко-филологический сборник к шестидесятилетию Александра Львовича Осповата] автора Коллектив авторов