ПАМЯТИ ПОЧЕРКА

ПАМЯТИ ПОЧЕРКА

В

московский музей классика я приехал, чтобы взглянуть на его рукописи. Купив билет, но не найдя парадного входа, я зашел в какой попало.

- Вам, собственно, кто нужен? - строго спросила конторщица. - Толстой.

- Он всем нужен, - сурово сказала она, но все-таки отвела в зал, где под стеклом стеллажа вальяжно расположились корректурные гранки, сплошь исписанные мелким, но стройным почерком.

Когда-то я работал метранпажем в старой, еще настоящей, типографии, поэтому первым делом пожалел наборщиков. Садизм Толстого заключался в том, что он не исправлял ошибки, а заменял рукописной страницей печатную. Как будто сам вид окоченевших строчек выводил его из себя.

Чтобы оправдать писателя, надо вспомнить, с какой одержимостью он объяснял человечес I кую жизнь. Автору, сажавшему четыре «что» в I одно предложение, было мучительно трудно ос-» тановить поток уточнений, отдав в холодную I печать еще теплую рукопись. Ведь она - не чер-; новик текста, а его исподнее. Поэтому автогра• фы великих рассказывают нам больше, чем их j портреты. На письме статику образа заменяет «динамика мысли. Плюс, конечно, темперамент: I Бетховен рвал пером бумагу, Бах обводил красj ным там, где про Бога. • Тайна почерка, конечно же, в его неповтори• мости, столь же бесспорной, как отпечаток • пальца. Но если в последнем случае об уникаль-I ности рисунка позаботилась природа, то в пер-I вом - культура. Учась писать, мы становимся*. разными. • Значит ли это, что безграмотные больше по• хожи друг на друга? И что, утратив почерк, мы I вновь станем одинаковыми? j Подозреваю, что это возможно, ибо письмо,! как походка, - индивидуальный навык, способ-; ный придать телесную форму бесплотной мыс• ли. Если ее незримость напоминает о музыке, 1 то почерк есть сольный танец пера по бумаге. j Под ту же, что поразительно, мелодию.

Меня пленяет магическая мощь этой пляски; и даже у компьютера я не обхожусь без бумаги. • Дойдя до смутного места, оставшись без глагола, •застряв на длинной мысли, потерявшись в лаби- I ринте абзаца, я хватаюсь за карандаш, чтобы по-* женить руку с головой. Ритм этой всегда по-» спешной (чтобы не задуматься) процедуры вы- % водит из затруднения и вводит в транс, надеж-» ней мухомора, избавляющего от контроля чис- «того разума. Писатель что вертящийся дервиш. • Но почерк свой я при этом ненавижу, еще с* тех пор, как меня мучили пыточными орудиями* письма: чернильница с лживым прозвищем не- • проливайка, вечно щипавшее тетрадь перо- I уточка и зеркальная простыня промокашки, от-» ражавшая мои незрелые промахи. Гордо считая» содержание важнее формы, я писал, как хотел, оставляя каллиграфию зубрилам и эпилептикам, вроде Башмачкина и Мышкина.

Положение изменилось лишь тогда, когда я понял, что почерку приходит конец. Его смерть ускорила американская демократия, позволяющая ученикам держать перо не только в левой,; но и в скрюченной, будто подагрой, ладони. Ус- I тав мучаться, школа отдала письмо компьютеру,* у которого все получается ясно и просто. Как у пулемета. Отучив считать в уме и писать рукой, I компьютер напрашивается в рабы, но становится хозяином. Не в силах его покинуть, мы теря- I ем мобильность и самодостаточность. Инвали-: ды письма, мы забываем о его потаенном смыс- «I ле: сделать видимым союз души и тела. Почерк I умеет не только говорить, но и проговаривать-» ся. Он знает о нас, может быть, меньше, чем • обещают шарлатаны-графологи, но все-таки I больше, чем мы смели надеяться. I Первым поняв это, Дальний Восток сделал I каллиграфию матерью искусств и школой циви• лизации. Открыв книгопечатание задолго до ев-I ропейцев, здесь не торопились пускать его в де-j ло. Японцы считали изящной только ту словес• ность, что нашла себе приют в летящих знаках. • начерченных беглой кистью на присыпанной • золотой пылью бумаге. I Позавидовав, я пошел учиться к нью-йорк-; скому сэнсэю, веря, что, не справившись с ки-I риллицей, я смогу отыграться на иероглифах. I На первый год мне хватило двух: «Са» и «Ша». • Прочитанные вслух, они составляли мое имя. I Переведенные на русский, означали «сбаланси-j рованного человека», каким я мечтал стать, на• учившись каллиграфии. Но до этого было дале-; ко. Овладев 24 видами штрихов, нужных для то• го, чтобы написать все 40 тысяч знаков, я сосре-I доточился на размещении их в пространстве. • Хорошо написанный иероглиф должен быть» плотным, как умело упакованный чемодан, эле-; гантным, как скрипичный ключ, и крепким, как • вещь, которую можно повесить на стенку. Мно• гие так и делают. Энергия, запертая в нем, как в атоме, настолько ощутима, что я не удивился, когда в Америке иероглифы стали модной татуировкой.

Но главное - все-таки в другом. Почерк учит невозможному: выражать внешним внутреннее.

В одном несчастном фрагменте Оден, говоря о почерке, вспоминает экскременты. Если, отбросив брезгливость, развить эту параллель, мы и впрямь найдем общее - естественность, безвольность и убедительность. Как помет, почерк оставляет безусловные следы, утверждающие наше присутствие в мире. Продукт физиологии мысли, он, как сны, и зависит, и не зависит от нас. Поэтому лишиться почерка - все равно, что остаться без подсознания.

Боюсь, что я с первого взгляда могу узнать страницу, не написанную от руки.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ПАМЯТИ СЛАВЫ

Из книги Дзен футбола автора Генис Александр Александрович


ПАМЯТИ АРКТИКИ

Из книги От добермана до хулигана. Из имен собственных в нарицательные автора Блау Марк Григорьевич


ПАМЯТИ КОСМОСА

Из книги Об искусстве [Том 1. Искусство на Западе] автора Луначарский Анатолий Васильевич


ПАМЯТИ ТЕЛЕГРАММЫ

Из книги Календарь. Разговоры о главном автора Быков Дмитрий Львович

ПАМЯТИ ТЕЛЕГРАММЫ « « ; 28 января 2006 года «Вестерн Юнион» I отправил последнюю телеграмму в Америке. « * Из газет « • I Г ервым найдя практическое применение I JL JL электричеству, телеграф стал родным • отцом деловитому XIX столетию. Он регулиро-» вал его


Причуды памяти

Из книги Русский со словарем автора Левонтина Ирина Борисовна

Причуды памяти


ПАМЯТИ ДРУГА

Из книги Удельная. Очерки истории автора Глезеров Сергей Евгеньевич


ПАМЯТИ ЧЕРУБИНЫ

Из книги Бронзовый век России. Взгляд из Тарусы автора Щипков Александр Владимирович

ПАМЯТИ ЧЕРУБИНЫ Стодвадцатилетия Черубины де Габриак, родившейся 12 апреля 1887 года в Петербурге и умершей 41 год спустя в Ташкенте от рака печени, никто не заметил. Все нормально — ценность культуры как таковой сегодня никем не оспаривается вслух, но только потому, что


Цитирую по памяти

Из книги С Евангелием в руках автора Чистяков Георгий Петрович

Цитирую по памяти Есть расхожие цитаты, которые так часто фигурируют в искаженном виде, что само это искажение становится фактом культуры. Пример — начало четвертой главы «Евгения Онегина»: «Чем меньше женщину мы любим, / Тем легче нравимся мы ей». Очень многие люди


Провалы в памяти

Из книги Памяти А.И. Куприна автора Алданов Марк Александрович

Провалы в памяти Несколько лет назад на вступительном тесте по русскому языку в одном из московских вузов абитуриентам предлагалось определить, является ли слово советский историзмом или архаизмом. Напомню, что историзмы и архаизмы — это две разновидности устаревших


Собиратели памяти

Из книги Традиция, трансгрессия, компромисc. Миры русской деревенской женщины автора Адоньева Светлана Борисовна

Собиратели памяти Сегодня истории Удельной посвящено уже немало публикаций. Среди наиболее значимых стоит назвать книгу Е.Л. Александровой «Северные окрестности Петербурга. Историческое прошлое» (2008), где Удельной посвящена отдельная глава. Весьма ценным изданием


О памяти

Из книги История чтения автора Мангуэль Альберто


«Нет совести без памяти»[58]

Из книги автора

«Нет совести без памяти»[58] «Море становилось торжественным и значительным, когда еле слышно через воду долетал звук тяжкого колокола Исаакия», – вспоминал о Финском заливе Дмитрий Сергеевич Лихачёв в одном из очерков о первых годах своей жизни. Мальчиком он бегал по


Памяти А. Д. Сахарова[61]

Из книги автора

Памяти А. Д. Сахарова[61] «В этой церкви не только Пушкин венчался с Натальей Николаевной. Там венчались и мои папа и мама. А маленьким мальчиком меня водили сюда причащаться», – эти слова произнес Андрей Дмитриевич Сахаров в разговоре со своим старым приятелем и


ПАМЯТИ А.И. КУПРИНА

Из книги автора

ПАМЯТИ А.И. КУПРИНА Если бы Александр Иванович Куприн скончался в Париже, его у нас, наверное, проводили бы к могиле так же, как Шаляпина. Но и без того память его была за рубежом России почтена всеми как следовало. Холодка, который мог бы создаться довольно естественно, в


КНИГА ПАМЯТИ

Из книги автора

КНИГА ПАМЯТИ Я стою на развалинах Карфагена в Тунисе. Это римские камни, обломки стен, построенных уже после того, как в 146 году до н. э. город был разрушен Сципионом Эмилианом. Именно тогда карфагенская держава стала римской провинцией и была названа Африкой. Здесь