Язык-огонь

Язык-огонь

5.1.66. Уже дошел до того, что загадки сочинять стал — народное дело. «Бьется в тесной печурке огонь» — что такое? Ответ — речь, язык

Рот — печурка, топка, зев, геенна — пасть ада. Язык — язык пламени — огонь. И от него «язык» — как речь — слово. Язык бьется в тесной печурке: то туда приляжет кончиком, то сюда горбом — в итоге членораздельные звуки речи образуются

Итак, переходим к рассмотрению рта с точки зрения огня. Как спящая валькирия Брунхильда со всех сторон окружена огнями, так и наше существо: у врат его, у входа лежит огнедышащий пес Цербер — язык, огонь: ласково виляет хвостом (язык — гибок и галантен, прекрасный танцор: и огонь пляшет; он без костей, как и фалл: «а все-таки, мать Маланья, кость в ем есть!»), заманивает, засасывает, — а назад не выпускает: возврата оттуда уж нету, и на языке огненными буквами горит надпись: оставь надежду, сюда входящий

Итак, ничто не может войти в нас без санкции языка, им не освоенное, не прочитанное. То есть язык пламени стоит у входа в наше существо и все входящее подвергает крещению огнем, причащает к огню — и здесь огонь обнаруживается как всесъединяющая субстанция, устроитель единства нашего существа. И чем грубее вещество — тем более он активен: с землей, входящей комками, кусками, он прямо борется в обнимку, вплотную, впритирку — порами, колбочками и палочками вкуса прилегает и снимает отпечаток, опробует на соответствие себе. Вкус — это горючесть материи — та или иная мера ее пронизанности солнцем: сладкое, горькое, кислое, терпкое, соленое — все это земля по отношению к огню

По отношению к воде язык уже не атлет, а волна: ласково пригибается, уступает. По отношению к воздуху: при просто дыхании никак себя не проявляет, мирно дремлет, разнеженный под Зефиром. Здесь огонь — темное тепло, не проявленный, как когда он — свет. При речи же — огонь бьет воздух, хлещет воздушный океан, пронзает его перунами: речь — громоустие, биение столба воздуха языком. При разговоре у нас во рту каждый раз совершается гроза: вспышки языка (те или иные его прилегания, зигзаги в пространстве микрокосмоса) — и громы раздаются, выносятся. При речи огонь так ведет себя с воздухом, как не при тепле, а как при горении с излучением света: пламя бытия на ветру, многоязыкое, многоглагольное, взвивается, хлещет — и само рождает гулы, волны и погоняет, помыкает ветром

Речь — костер

Здесь — в языке — начинает впервые открыто проглядывать наша световая природа. В самом деле, когда мы до сих пор выявляли огонь в составе человека, мы прозревали его в общей форме фигуры человека — вертикально возносящейся, как язык пламени. Но далее мы теряли огонь из виду и находили его не как свет, а как тепло (ровная температура тела), как сердце (всполохи кровообращения), как работу в нас — невидимую. Еще в красном цвете крови и наших внутренностей огонь давал себя знать. Но чтобы узнать, что мы внутри — огонь, язык пламени, — нужно идти наперекор натуре: вонзить, разрезать — и выявить сокровенное. В языке же тайное само делает себя явным: нутрь наша сама выворачивается и вылезает наружу — и оказывается чем? — языком, кончиком остреньким, лижущим и воздетым. Это как рожки и хвостик у бесов: в отличие от обычных внешних конечностей: рук и ног, — рожки и хвостик и копыта беса суть проступание его внутренней природы, сокровенного естества. То же самое в нас и язык: он наивно, помимо нашей воли (язык мой — враг мой) выдает тайное: раз изнутри выдающаяся часть наша имеет форму языка, т. е. ту же форму, что имеет и огонь на краю своем, в своей конечности, — то отсюда очевидно становится, что истинная нутрь наша, наше «я» — огонь. Язык есть откровенное сердце: так же бьет и действует, работает в желудочке рта — среди его каналов и клапанов, — разгоняя землю, воду, воздух туда-сюда, отделяя овнов от козлищ, злаки от плевел. Не будь сердца, его тактового биения, нутрь наша ощущалась бы нами… — точнее: никак бы не ощущалась, ибо никакого различения там не было бы. А так через сердце появилась двоица: да-нет, разделение, а не кромешное марево

Это и есть работа человека: разделение, определение, внесение своей мерь! в материю и возникновение формы. Но такой же активный работяга в нас и язык — он членоразделитель: и речь от него — членораздельная, и он один умеет пропустить любую стихию в чистом виде, отделив от других: так мы можем высосать, отжать из куска пищи всю воду — сок впустить, а сухую землю — отвергнуть; можем и чистый сухой воздух впускать в дыхательное горло — в то время, когда едим и пьем

Везде здесь наше «я» полагает свою меру (природу, суть, личность) — всякому «не я»: субъект опосредует объект. Язык во рту есть я в миру. И как всякая вещь есть соединение руки (и рука — на уровне сердца — отрог моего внутреннего костра и моего кванта, моей меры) с «сырым» веществом (и опять в этом слове наш язык нам открывает, что труд, работа — есть обогненье), — так и всякое слово, из уст излетающее, есть удар моего «я» (моего языка пламени, моего кванта), его запечатлевание на стихиях — и прежде всего на воплощенном: заземленном и увлажненном — воздухе

И как «я» наше возникает со светом, так и язык свою работу членоразделительства (пища, питье, речь) осуществляет на свету

Отсюда можно заключить и обратное: раз язык работает на свету, а язык — представитель нашей сокрытой меры — внутреннего «я», — значит само это «я» — световой природы. Недаром «я» еще иначе выражают как «личность» — от слова «лицо» — то, что всегда на виду и есть вид — эйдос, идея — лицо нашего существа. Если языком выпрастывается наружу наша внутренняя!суть, которая есть огонь, а язык — его кончик, то наше «я» находится на самом кончике нашего языка: там, где гавань нашего существа переходит в открытое пространство. В самом деле: ja, ich, ai, az, je — везде здесь звук слетает с самого кончика языка, снимается легким выдохом. И, если глянуть прямо в рот, произносящий слово, то язык и его кончик в нем так же централен, как зрачок во рту глаза. И зрачок так же способен расширяться, суживаться, играть, как язык, и в этом сразу слово-мысль нашего взгляда сказывается. А глазное яблоко может так же раскрываться и стискиваться — как и печурка нашего рта. Рот — полый микрокосм, вселенная — как атом (язык) и пустота. Глаз — та же коробочка, что и рот, — только выпуклый микрокосм, где главное — не пустота, а полнота бытия

ГЛАЗ

Именно глаз идею бытия как вселенного (т. е. заселенного) выражает: наличное бытие, существующее (тогда как рот бытие как потенцию выражает: все в нем может быть (сказано), но никогда не есть полностью). Глаз же — это ровное присутствие бытия — полного

У глаза то отличие от остальных отверстий: влагалища, заднепроходного, рта, что в них — зев, вакуум, возможность бытия, живое небытие, жаждущее стать бытием. В глазу же дыра, углубление, влагалище в черепе — заполнено наличной жизнью: во впадине под бровями — выпуклость глазного яблока — т. е. из влагалища выступает полуокружность, головка фалла

Собственно половые органы сокровенны, любят и создают тьму: когда фалл входит во влагалище — всякий просвет в камере исчезает. Половые органы, как и подобает половинкам, обращены друг в друга, а не на свет. Они отвернуты от света, и в соитии человек свету показывает не свой перед, где лицо — личность и «я» его, — но зад, спину и тыл, бежит опрометью от рати бытия-света-пространства — в атом, в каплю, с головой спрятаться и войти и буквально уничтожиться

В комбинате рта, где уста-губы — влагалище, а язык — фалл, уже не половость, но полноценность и самодостаточность Человека: полное самообслуживание в отношении сладострастья. Однако здесь сладострастье потребительно, поглотительно, направлено внутрь. Недаром и фалл-язык — производитель упрятан, держится в прикрытии. Рот эгоистичен (недаром эгоист — это тот, кто пожирает, поглощает в себя и ничего не отдает) и лишь в речи-слове обращен в мир, и происходит самоотдача. И когда язык высовывается изо рта, мы видим в этом недостаток воли, «я», самости, сдержанности (т. е. своей меры — своего кванта), и это бывает у идиотов; и слюни, как слезы, текут: с конца капает, как несдержание сексуальное или недержание мочи — тоже от недостатка внутренней цепкости моего костра, собранности моего существа в организацию — организм. Но вот в глазу: веки — губы — влагалище. Здесь, скорее — вылагалище, ибо оно раскупоривается не тем, что его раздвигают извне, чтоб войти в него, но распирается изнутри, от своей полноты бытия, — как у рожающей женщины плод головой выходит. Глаз и пребывает на нашем лице как идея нашего плодородия и творчества, обращенного в мир как самоотдача. Глаз — это цветок и плод наш: веки — лепестки, волоски ресниц — как тычинки и волосики в цветке, а глазное яблоко — плод и есть. В глазу — синтез нашей животной и растительной природы. В самом деле: два глазных яблока и меж ними нос — это повторение на лице мужских половых органов: фалл и два яйца. Само устройство глаза — влагалище, из которого проступает фалл. (Потому лицезрение глаз в глаз, ненаглядность, неотступное смотрение и впитыванье зраков — есть тоже соитие, служба Эроса: недаром «ненаглядный» — «желанный».) В то же время глаз — цветок, ромашка, василек, ягодка; и если животные органы пола тянутся сокрыться в лесу — в растительности, и там во тьме делать свое черное дело, то глаз — как цветок: обращен к свету, к солнцу, зрак в зрак смотрит и не наглядится1

Но еще язык-огонь не докончен. В языке тот огонь, который представляет собой наше существо, в последний раз стелется, распластанный, пригнутый горизонтально, — прежде чем вернуться на родину (ибо мы — похищенный огонь, и наша жизнь — возврат отпавших)

Но как язык пламени, возносясь с низу ног наших в искру глаз, по пути очеловечивал все вещества, все стихии в нас: разогревая их, придавая им нашу меру — наш квант, наше «я», — так то же самое и в последний раз и в сильнейшем сиянии он делает во рту. И недаром язык пламени как в печке изогнут — так, что тяга помещена не вертикально прямо над разгорающимся огнем, но в бок, в стороне: огонь стремится на волю, а нарочито разделены воля и вертикаль — и огонь в своих стремлениях необходимо раздваивается и мечется — и горит, пылает, как и мы, когда меж двух решений и целей; его естественная натура тянет его вверх — и он наивно восстает вертикальным пламенем! — и тут же ему сворачивают шею: деваться некуда — приходится отдавать тепло, чтобы (не до жиру — быть бы живу!) убраться подобру-поздорову на волю. Воля же мнимо дана вверху: маленькое пространство над дровами в печке — как приманка; а на самом деле путь на волю устроен сбоку. И вот меж волей и вертикалью распаляется огонь — и все, чем жив, — последнее отдает. То же и во рту происходит: язык, которому естественно стоять, как огненному столбу, — имеет путь на волю не вверху, а в стороне, так что в своем стремлении на волю он тычется вертикалями вверх — и все добро свое раздает: печку рта обогревает, космос речи создает

В итоге сплава, что в тигле рта возникает, создается легчайшая субстанция, квинтэссенция всех четырех стихий — ко всем им причастная материя — слово. И создает ее опять язык-огонь, сей всеобщий превратитель, совратитель, змий-развратитель, искуситель огненно-льстивый. Здесь происходит в камере рта то же, что в цилиндре двигателя внутреннего сгорания: как там вещество, масса, сгущаясь, уплотняясь в такте сжатия в атом, вдруг превращается в искру и вспышку — силу-энергию, так и здесь все тяжелые, увесистые материи-стихии превращаются в 1 8.III.67. Св. сообщила мне детскую загадку: «Тело к телу, волос к волосу, чем больше делаешь — тем больше хочется». Каждый думает нечто предосудительное… Ответ — мигание: веко к веку (тело к телу), ресница к реснице; и действительно: начав мигать (тебе — как чешется), все чаще мигаешь

Но недаром первым делом приходит мысль о соитии. Мигание и есть вид соития — и именно оттого, что наш глаз устроен гермафродитно: фалл (головка яблока) и веки — губы влагалища. Похожа на это и загадка: «В темноте на простыне два часа наслаждения» Ответ — кино. И кино действительно есть соитие в мире с помощью глаза: луч ронзает тьму имя, слово, звук пустой — в нем же воля, сила, власть и вечность. И происходит это извлечение членораздельного звука посредством мгновенного замыкания, что совершается между исходящей струёй воздуха и языком (или стенками коробки рта). И как именно такт (касание) сердца вносит членораздельность в жизнь нутра, так и язык, касаясь то нёба, то зубов и т. д., вносит меру «я» и точную форму в возможное звуковое марево — и возникает точный закрепленный звук-вещь-форма — фонема. Как в такте сердца дано «да» или «нет», бытие или небытие, т. е. разделительный союз «или» (а не неразличенное «да» и «нет»), так и речь, создаваемая языком, — раздельная: не всё во всём, но всё отдельно: каждый звук, слово; все — особь, грань, форма, опре-деленность. В то же время язык как дает форму, раздел (границу) звуку, так дает ему (как такт сердца) и меру времени — длительность: звучит звук, пока язык приложен к определенному месту. Язык — как рука, ладонь: деятелен, мнет, деформирует. Но язык имеет себе уже другую пару: он есть рука глаза (света, ума), так же, как рука — язык сердца (огня). Рука-сердце есть пара на уровне темного огня — тепла. Язык-глаз есть пара на уровне огня-света, открытого в мир. Рукой же мы главным образом притягиваем к груди, присваиваем себе, достаем, стягиваем мир к себе: рука — эгоцентрична, загребуща, друг мой. Язык же — враг мой: им, как и глазом, мы обращены в мир, выдаем себя миру. Ладонь вогнута, полость; язык и глаз — выпуклы: ими мы выталкиваем из себя — именно добро, свой высший личный сок (в отличие от семени — родового сока жизни во мне), а не отходы, дерьмо, как в нижних отверстиях. Через глаз и рот мы не «на тебе, Боже, что мне не гоже», но отдаем свое «я» и свою душу

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Алхимический огонь

Из книги Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху автора Дэвис Эрик

Алхимический огонь Из всех энергий, пронизывающих космос, электричество наилучшим образом воплощает дух современности. Естествоиспытатели начали первые эксперименты с электричеством в эпоху Просвещения, и за два столетия Запад приручил его таинственную мощь.


Огонь

Из книги Мифы Армении [litres] автора Ананикян Мартирос А

Огонь Культ огня существовал у армян как освященная веками ценность задолго до их знакомства с зороастризмом. Он уходит своими корнями в такое глубокое прошлое, что христианские авторы, не колеблясь, называют армян-язычников огнепоклонниками; они также применяют это


ОГОНЬ И ВОДА

Из книги Славянская мифология автора Белякова Галина Сергеевна

ОГОНЬ И ВОДА Противопоставление огня и влаги (воды) тесно связано с мировыми религиями. В нем особенно ярко проявляется постоянный мотив противоборства и слияния. В русских сказках, былинах, заговорах огонь персонифицирован в образе огненного змея — дракона, то


ПЕРВЫЙ ОГОНЬ

Из книги Рассказы автора Нажин Мато

ПЕРВЫЙ ОГОНЬ Разведчик Лакотов, усталый и измотанный в конце долгого похода, сел отдохнуть на поляне. Рядом лежал растянувшийся во всю длину упавший стебель юкки. Разведчик бесцельно поднял валявшуюся палочку и, растерев между ладонями стебель юкки, увидел, как поднялся


Огонь Бахрама

Из книги Рассказы о Москве и москвичах во все времена [Maxima-Library] автора Репин Леонид Борисович


Борьба за огонь

Из книги Энциклопедия славянской культуры, письменности и мифологии автора Кононенко Алексей Анатольевич


Огонь его камина

Из книги Мы — славяне! автора Семенова Мария Васильевна

Огонь его камина Одиноко сидит он в кресле против камина, закутавшись в полу широкой шинели, и отсветы пламени, превращающего в прах страницы, исписанные мелким почерком, озаряют его лицо. Голова обреченно опущена, и поза его говорит о полной покорности всему, что судьба


Огонь

Из книги Иероглифика автора Нильский Гораполлон


Огонь-царь

Из книги Индивид и социум на средневековом Западе [litres] автора Гуревич Арон Яковлевич


16. Огонь

Из книги автора

16. Огонь Дым, возносящийся к небесам, означает огонь.


3. Язык бюрократии и язык автобиографии

Из книги автора

3. Язык бюрократии и язык автобиографии Опицин предстает во многих отношениях как уникальная и особняком стоящая личность. Он находился на службе при папском дворе в Авиньоне, но нет сведений о каких бы то ни было его человеческих связях. Это его социальное одиночество