6

6

Глаголы «повесить» и «расстрелять» Жириновский употребляет так часто, мило и непосредственно, будто говорит «отшлепать» и «поставить в угол». Между тем деятельность его вполне прозрачна. Он не заказывал убийств, не распоряжался взрывать журналистов, не расхищал государственное имущество ни в каких размерах. Решительно всем известно, что Жириновский извлекает выгоду из того, что заработал сам - из членства в своей партии, из мест, завоеванных им для этой партии в Думе, и голосов, подаваемых этой партией за тот или иной проект. Вождь таинственных либеральных демократов весь на виду, как на ладони, и его открытость, искренность, эмоциональная чрезмерность кажутся несовместимыми с подлинным злодейством. Проще говоря, я сильно сомневаюсь, что лидер ЛДПР, получив такую возможность в реальности, действительно кого-нибудь повесил бы или расстрелял. Проверять это на своей шкуре, ваша правда, не хочется. Однако и сомнения мои небеспочвенны.

Что-то очень знакомое чудится мне и в облике, и в речах Владимира Вольфовича. Не зря он так надменно поглядывает на собратьев по Думе.

Он куда более высокого происхождения, чем они. О, это давний дух. Видел он падение Рима, бушевал, как пить дать, в Конвенте… Для вящего эффекта он выступает обычно в кризисных, драматических обстоятельствах, вот и в России он появился в переломную, переходную эпоху. Сквозь зыбкий, меняющийся контур реального человеческого лица - советского мальчика из Алма-Аты, одаренного, нелепого, нервного, с массой комплексов, обид и метаний, сделавшего уже в зрелом возрасте феноменальную политическую карьеру, - проступает насмешливый и высокомерный лик древнего демона.

Кто-то сказал о Жириновском: «Нам повезло. Наш Гитлер оказался довольно добродушным и очень любящим деньги». Но это значит, что он и не был Гитлером - ни по природе, ни по предназначению. Никакие деньги не останавливали типчиков вроде Гитлера, Ленина и прочих Тельцов.

Это так называемый демон-шутник, один из сонма шутников, любимцев тьмы, которые забавляют даже кое-кого в мирах света. Как правило, он не пачкает себя жестокостью и насилием. Он играет с людьми беззлобно, упиваясь фонтанами своего красноречия, не имеющего никаких целей вне собственного блистания. Он жаждет восторгов, обожания, хвалы, честно зарабатывая их на сцене театра мировой истории в человеческой комедии.

На его пестром маскарадном одеянии нет пятен крови. Ну разве так что-нибудь, случайно, не со зла… Им трудно не восхищаться, ему нельзя верить никогда и ни в чем.

В ночь после выборов 2003 года этот добродушнейший из демонов показал высокий класс демонического искусства размножения обликов, появившись одновременно на всех телеканалах, а также навестив Центризбирком и собственный штаб. Он сиял от удовольствия. Игра удалась.

На что ему сдалась эта жалкая страна, где нищие птицы сидят на двух трубах - нефтяной и газовой, какая ему радость переругиваться тут на обломках скороспелой советской империи с унылыми казнокрадами - ему, видавшему настоящие империи? Не знаю. Наверное, по людишкам соскучился…

Он знает, что люди бедны и глупы, и так было всегда, и так будет всегда. Никакого удовольствия от истребления этих несчастных тварей он получать не собирается. Это же его зрители, его публика-дура, даже не подозревающая, какими драгоценными запасами она обладает. Запасами восхищения, сердечного интереса, любви - вот где топливо, вот где настоящая энергия для шутника. Без этой энергии он устает, скисает, томится. Поэтому ему не нужна интеллигенция, не способная аплодировать и улюлюкать. Интеллигенция - это же критики, а кто из артистов не знает, что критики, за редким исключением, ничего не понимают в искусстве. Ему нужны бедные, потрепанные, грязненькие, пьяные, обманутые вкладчики, набитые дураки, которые заполняют галерку и вопят: «Кончай муру, шутника давай!» Они всегда платят за вход свою копейку, пенс, цент, су, сольдо. Они имеют право поглазеть на своего героя…

Из всех многочисленных попыток описать неизвестную нам потустороннюю действительность самыми убедительными мне кажутся речи черта из «Братьев Карамазовых» Ф. М. Достоевского. Вообще, этот персонаж, как и булгаковский Воланд со свитой, кажется мне весьма близким не к традиционно мрачному царству князя тьмы, а к мирам демона-шутника. По ряду признаков - среди которых отказ от явного богохульства (а это непременная черта дьявола), ироническая беззлобность, наклонность к театральщине, розыгрышам и карнавализации, снисходительное отношение к людям (а князь тьмы - враг рода человеческого), юмор, легкость поведения, тщательное внимание к «костюмчикам» - и черт Достоевского, и компания, написанная Булгаковым, из этих, из шутников. Но самые точные наблюдения и определения демонов-шутников можно найти в прозе В. В. Набокова. Частенько писатель ронял замечания о фокусниках, бросающих разноцветную тень, избегающих как скучного добра, так и угрюмого зла, о равнодушных забавниках, создающих карикатуры на жизнь и пародии на судьбу, о режиссерах вечно изменчивых миров, где отсветы соединяются в бессмысленные и смешные композиции, о цинизме, доведенном до искусства, о сущностях, чье призвание - дразнить и раздражать, о кривлянии далеко не безобидных арлекинов…

Но вернемся к черту Достоевского. Он говорит брату Ивану занятную фразу: «Все, что у вас есть, - есть и у нас, это я уж тебе по дружбе одну тайну нашу открываю, хоть и запрещено». Однако, кроме сходства, имеется и существенная разница между тем и этим светом - «люблю ваш земной реализм», поскольку «здесь моя жизнь протекает вроде чего-то как бы и в самом деле». Тут - дважды два четыре, газеты, врачи, ревматизм, купчихи, ставящие в церкви свечки, а там - «все какие-то неопределенные уравнения». Вот удовольствие, которое получает от своего воплощения В. В. Жириновский, кажется мне чем-то сродни этому удовольствию. Вроде бы что-то как будто в самом деле. Ты, «неопределенное уравнение», замотанное в вечных комедиях, вдруг - русский, юрист, лидер партии, заседаешь в Думе, даешь интервью, ругаешься с чучелами… Здорово. Смешно.

Прислушиваются ли власти к словам вождя «либеральных демократов» и любимца «бедных русских»? Определенно, да. Из пестрой ленты речей Жириновского всегда можно выкроить локальный положительный сегмент. Какой-нибудь вполне грамотный совет о том, как распорядиться сделать в России нечто более или менее разумное. Он и вообще всегда готов объяснить, что делать. Можно построить дороги, можно усмирить мятежную провинцию, можно подкинуть бедным на бедность и прищучить богачей, отчего нет! Так всегда поступали вменяемые императоры, умевшие пасти свои стада. А он знает свое дело, главное дело Арлекина - хорошенько отлупить надутого Панталоне и рассмешить галерку.

Нетрудно вообразить, как раздражают этого высокопоставленного демона мелкие болотные черти, претендующие на управление Россией. Суются со своими жалкими претензиями, портят игру, морочат публику, твари. Чин чина почитай, отдай честь генералу, салага! - ну уж, Владимир Вольфович, не обессудьте, раз вам помстилось воплотиться в России, придется потерпеть. Здесь у нас ни один сверчок не желает знать свой шесток…

Сколько продлится шутка, неведомо. На моей памяти Жириновского записывали в отставку много раз. Социологи хмуро выдавали скудные проценты, политологи рассуждали, что электоральная база вождя ЛДПР хиреет и чахнет день ото дня, и сам он становился вялым, рассеянным, ничего не «накатывало», он злился, скучал и проваливался из эфира куда-то - не знаю куда, туда, где шутники отдыхают. А потом появлялся медовым огурчиком, лихо крыл супостатов, делал свои тридцать два фуэте, и общество опять с изумлением смотрело на его выросший за день, точно бамбук, веселый рейтинг.

«И ничего они не сделают, эта "Единая Россия", все они за четыре года - ничего не сделают, бывшие коммунисты, две империи развалили, страну разграбили, что они могут? Ничего. И тогда к власти придем мы, наша партия, чистая, честная, да!»

Картинный полупрофиль, стрельнул веселым глазом, фирменная улыбка.

- И я всех расстреляю.

Как я развалила Советский Союз

До 1991 года я за границей не была (если не считать студенческую поездку в Венгрию с актерами курса эстрады, которые научили меня всему, что должен уметь образованный театральный человек - а именно: пить водку, не меняя выражения лица, и ругаться матом в рифму). А в роковом девяносто первом мой муж получил синекуру в Гарвардском университете - что-то вроде полугодовой аспирантуры. Он прилежно учил английский, прервавшись в дни путча на общенациональные переживания, а я беспечно пасла годовалого ребенка, время от времени совершенствуя умения, переданные мне актерами курса эстрады. Хотя американская мечта позволяла моему мужу взять с собой жену, мне в это как-то не верилось. Чтоб вот так сразу и в Америку? Надо же как-то постепенно… начать, например, с Дании…

Договорились, что я прилечу в декабре. Муж оставил мне приятную даже на вид сумму денег и огромное количество вспомогательных телефонов. Гуд бай, май лав! И тут обнаружилось два обстоятельства.

Во-первых, сила притяжения родной земли угрожающе возросла. Я не могла получить ничего - ни визы, ни билетов. Нужные люди заболевали, убывали, пропадали просто так, без предлога. Было ощущение, что я очерчена магическим кругом. Во-вторых, как известно, в Советском Союзе была материя двух видов - продтовары (еда) и промтовары (все остальное), и если промтовары исчезли в 1990-м, продтовары стали нас покидать как раз в 1991-м. С коляской и рюкзаком за плечами я с утра отправлялась за едой, которая могла появиться внезапно в любом месте и тут же испариться. Однажды после двухчасовой охоты мне удалось добыть феноменальный продуктовый набор: миноги и хурму. Это не была голодная смерть, однако это была очень затейливая жизнь - питаться несколько дней миногами и хурмой!

Наконец виза была получена, но билетов в Америку не было никаких до конца года. Я купила карту мира и задумалась, обнаружив Берингов пролив. Возникла идея попасть в Америку со стороны этого пролива, поскольку виза-то у меня была и меня обязаны были пустить! Однако никаких путей сообщения возле пролива не пролегало. «Собаки? Олени? Местное население? Водка нужна!» - так размышляла я, сидя за столиком в Доме кино и обсуждая ситуацию с товарищами. Постепенно моя горестная фигура стала достопримечательностью Дома кино. «Вот, - показывали на меня, сидящую как всегда за картой мира, - к мужу хочет».

В общем, однажды возникли Люди. Двое. Они приказали мне 22 декабря ехать с ними в аэропорт, хотя они ничего гарантировать не могут. Как была, в джинсах, с дамской сумочкой, в разбитых ботиках и шубе из неизвестного зверя, я с Людьми приехала в аэропорт. Мы погасили в машине свет и сидели часа два. Люди вели разговоры. Я такого больше не слышала никогда.

- Ты думаешь? - спрашивал Первый у Второго.

- А что тут думать? Тут думай не думай, дело ясное. Думать он собрался.

- Ну, это как сказать. Возможен и другой путь. Не так все просто.

- Другой путь - он знаешь где? Не смеши меня. Нет, вот сколько тебя знаю, ты в своем репертуаре.

Так прошло два часа. Внезапно Второй сказал Первому: «Пора выдвигаться». Они ушли, а через сорок минут я сидела в самолете, не понимая ничего. Помню, что кто-то вдруг выкрикнул мою фамилию, помню пачку денег, которую я сунула Людям… Самолет летел, я наливалась неизвестными дринками и дремала, оглушенная событиями…

…Черный таможенник, грозный и приветливый, как дух Америки, посмотрел на меня вопросительно. Я улыбнулась и показала на сумочку - единственный мой багаж. Так я прибыла в Америку - без багажа, без копейки денег, в драных джинсах. Духу Америки это явно понравилось. «Добро пожаловать!» - сказал он мне, посмеиваясь.

«Ну, что будем делать?» - спросил меня уже совсем американизированный муженек. Он был в мексиканском свитере и с длинными волосами - не стригся из экономии. (В другое время я бы сказала ему все что надо, но он опоздал к залу ожидания минут на двадцать, и вы можете себе представить, что я за это время пережила и каким спасителем он мне показался, так что было не до волос.) Я вспомнила, как ведут себя американские туристы в России (водка, Кремль, икра, балалайка), и дала симметричный ответ: «Статуя Свободы. Бродвей. Кино. Попкорн!» И мы пошли по плану. Ботики мои попали в урну в первый же день моей американской жизни. После питания миногами в замерзшем отечестве мне понравилось в Америке вообще все.

А через неделю, в гостях у нью-йоркских друзей, мы посмотрели новости из дома… Вот оно что. Вот почему держала меня родная земля. Стоило мне уехать, как Советский Союз развалился!

Смутное чувство вины я заглушила ударным трудом. В конце концов, преступление недоказуемо. И вообще, во всем виноваты те Двое из машины, которые пропихнули меня в самолет.

Где-то они теперь, голубчики мои?

Присутствие духа : 130

Москвина всегда стояла за справедливость. В Москве по поводу последней книги нашенского кровного философа Александра Секацкого всполошились глянцевые издания: GQ гудит, Playboy крыльями хлопает. Но что же дома молчок, возмутилась Татьяна. Это несправедливо! И взялась восстановить порядок в местной галактике.

Знающие Александра Секацкого обычно относятся к нему с большой иронической нежностью. Нежность естественно возникает из понимания: перед тобой редкое, драгоценное, ни на кого и ни на что не похожее существо - оригинальный мыслитель. Но именно поэтому ирония ставит бесполезную эту нежность на место в качестве декоративного приятного тумана, из которого грозной скалой выступает острое лицо, высеченное мастером человеческих фасадов. А там, за фасадом, живет прекрасный и опасный, как старинное оружие - дух, разум, spirit. В случае Секацкого дух не отягчен материей душевности - того, что в нас плачет, поет, болеет, влюбляется, делает глупости, - а его тощая, легкая, проspiritованная плоть не более чем рыцарские доспехи.

Я представляю его себе так: рыцарь идет по ледяной пустыне, вызывает на поединок дракона, одинокий рыцарь - сам себе и Росинант, и Санчо Панса, и Дульсинея Тобосская; может статься, и сам себе дракон. На поединок никто не является, но рыцарь продолжает путь с удовольствием, по дороге пронзая копьем афоризмов всякую падаль. Он не живет здесь. Он разглядывает формы испорченного бытия, бесстрашно и беспощадно - шпион, разведчик, номад с Других берегов.

Мир тотально подменен, его вещи фальсифицированы. Но где-то ведь есть платоновская пещера, где хранятся эйдосы, идеалы, чистые идеи вещей. Там есть невидимая фотография, неизмеряемое пространством время и неслышимая музыка - возможно, если до этого мира пока не добраться, то до него можно… додуматься. Думать, думать, и чугунная морда реальности возьмет да и просквозит чистым воздухом настоящей Софии, возлюбленной всяким настоящим философом. На лице Секацкого читается готовность оказаться в этом мире немедленно. Чудо петербургское! Сын военного летчика Куприяна Секацкого, исключенный с философского факультета Ленинградского университета в середине 80-х за антисоветскую пропаганду и ставший нынче его доцентом и гордостью, он из тех достоевских людей, которым «не надобно миллионов, а надобно мысль разрешить». Если бы я узнала, что Секацкий где-то как-то подшустрил для личной выгоды, я бы упала в обморок. Корыстной соображаловки в нем нет до степени изумления. Да ему и не нужен почет от пластмассовой цивилизации - ему подавай золотую славу, на века.

Однажды я наблюдала такую сценку: господин Ля-Ля, ничтожный писака, стал вязаться к философу с дурацкими претензиями - дескать, а что это вы так непонятно пишете? (клевета! Секацкий пишет упруго и ясно, с немецкой основательностью и галльским острословием). Александр, спокойный, как удав, молвил - да-да, я читал вас, господин Ля-Ля, все это понятно, техника сиюминутного реагирования… но где же ваша чаша Грааля? Писака поперхнулся, а общество покатилось со смеху - для господина этого «чашей Грааля» было корыто для свиней из интеллигенции, куда власти сливают помои (он его вскоре отыскал). Но я теперь всякий раз, когда бес мелкого толкает меня на убогое, повседневное существование в слове, вспоминаю Секацкого с его чашей. Он прав, двигаться можно и должно только вперед и выше, гладить против шерсти, а играть по крупному. Почему дух так унижен сегодня, а мыслители (в лучшем случае) загнаны в университетские резервации? А потому, что измельчавший и выродившийся мир не выдержит сколько нибудь дружного духовного напора - развалится. Духовная угроза существует, целых несколько людей в России носят ее в себе и кормят собой. Есть эта угроза и в Секацком. Он опасен - особенно для слабых умов.

На сегодняшний день познакомиться с уникальным мыслителем можно по его книгам, из которых наиболее доступны: «Три шага в сторону» (Амфора, 2001), «Сила взрывной волны» (Лимбус, 2004) и «Прикладная метафизика» (Амфора, 2005). Древние утверждали, что божество опознается по запаху излучаемого им божественного озона - так и настоящий мыслитель узнается по чувству радости, легкости и особого наслаждения. «Холодное, легкое, чистое пламя победы моей над судьбой» (Ахматова). Вот и читая Секацкого, становишься легким, веселым и холодным. Таковы ободряющие свойства присутствия духа - лучшего друга человечества.

Этот долговязый софист, фигурирующий под собственным именем уже в добром десятке питерских повестей и романов (ярок, хорош - писатели пленяются), не одно поколение соблазнил платиновым блеском своего изощренного ума. Но принял ли кто-нибудь от него главный завет, знаменитую «честность самоотчета»? Себе врать не смей, учит сын военного летчика Куприяна. Вот что ты сегодня сделал, прочел, осмыслил? Где твоя чаша Грааля? Ничего не сделал и не осмыслил? Тогда хоть почитай Секацкого, что ли. ..А черта не дразни

Писатель Татьяна Москвина - о демонологии и машинах-оборотнях

Народные поверья о бытовании нечистой силы, если судить о них по «Русскому демонологическому словарю», полны таких живых подробностей, что почти не остается сомнений: фантастический элемент в них прочно сплавлен с реальным. То есть, конечно, сочиняли, но что-то и видели, слышали, а то и в сговор вступали.

«Один мужик пошел вечером в баню, а уж про баню эту знали, что она - с анчутками…». Анчутка - злой банный дух, если разъярится, может и кожу содрать, но чаще бьет или пугает, оттого православные и не ходят в баню с крестом и на ночь глядя. А иные самоуверенные мужские тела, воображающие, что они сегодня правят миром, как раз любят на ночь в баньку закатиться. Я уже десятки историй слышала о несчастных случаях при таких помывках. Так не лучше ли придерживаться старинных рекомендаций, особенно если про баню ходит слава, что она «с анчутками»?

Мало нынче веры на Руси, и то правда. Но и суеверия обмельчали. «Бога люби, а черта не дразни» - советовали предки. Поэтично и умно! А современные люди чаще всего ни Богу свечка, ни черту кочерга. И Бога не любят, и черта дразнят. Вот, например, известно про лешего, что он - кудрявый, лохматый, с маленькими рожками, большой любитель женского пола и очень смешлив, но царство свое охраняет люто. Так если ты строишь трехэтажную дачную хрень на природе и рубишь вековые деревья, что тебе стоит задобрить, улестить хозяина, чтоб не было ни беды, ни злого случая?

В общем, демонологический словарь надо изучить крепко - и, кстати, дополнить. Несомненно, в наше время к старым баламутам добавились новые. Кроме домового, водяного и лешего очевидно существование автомобильного, мобильного, компьютерного и телевизионного. Рассказы о проделках этих шутников - менее телесно воплощенных, но куда более грамотных и хитрых, чем старички «нечистики», - еще ждут своих собирателей и исследователей.

Наверняка на свете есть машины-оборотни, проклятые мобильники и заколдованные телевизоры. Проклятый мобильник сам рассылает сообщения с «двенадцатью лихорадками», автооборотень завозит владельца к чертям в пекло, а заколдованный телевизор, если его в полночь поставить в красный угол вместо иконы и три раза сказать «Явись!», покажет самого дьявола и его последнюю пресс-конференцию для воздушных демонов.

Каким пестрым и душистым предстает мир в народных байках про нечистую силу! Чего стоит хотя бы такая деталь: Сатана, оказывается, часто рукоприкладствует, бьет своих подчиненных, оттого-то так много бесов с увечьями - хромых, с оторванными хвостами. В аду не принято учить, разъяснять приказы, так что бесы доходят до всего своим умом, в крайнем случае собираются на болоте и гуторят промеж своих, как выполнить очередной невыполнимый приказ хозяина. Нравы в аду суровые, расслабухи никакой, но одного это губит, а иному силу дает, недаром некоторые из тех, кто выжил в ГУЛАГе - земном советском аналоге ада, потом стали титанами. Видимо, от повышенной самостоятельности нечистая сила и выигрывает на земле у силы чистой, изнеженной в райских кущах, расслабленной от вечной любви и ласки Отца.

Тот, кто чествует домового, кланяется лесу, бережется Коровьей Смерти и ходит в церковь не потому, что «надо бы в церковь сходить», а по жизненно важной необходимости - набраться обороны от нечисти; кто знает, что черт ликом черен и страшен (сам видал), а Божьи ангелы собой пригожи и пахнут приятно, - без шуток счастливый человек. Простодушная народная вера обеспечивает наиболее сильное и пластичное переживание жизни. Если в вас такой веры нет, я не виновата.

«Пишущая женщина - ужасно интересно: как если бы корова или река заговорили…»

Александр Гаррос

Татьяна Москвина - блестящий питерский критик, эссеист, радиожурналист, актриса («Дневник его жены», к примеру), драматург и писатель: роман с говорящим названием из стихотворения Бродского «Смерть это все мужчины» стал пару лет назад весьма заметным событием. Рассматривая проблему женской прозы, «Эксперт» закономерно обратился к ней:

- Татьяна, я понимаю некоторую, э-э, неполиткорректность деления прозы на мужскую и женскую - действительно, сплошь и рядом гендерный фактор никакой роли тут не играет… Но мне кажется, что именно в России есть огромный раздел именно женской прозы - причем охватывающий совершенно разные жанры. Это, по-моему, такая проза, написанная женщинами, в которой Мужчина (не один конкретный, а Мужчина как понятие) является универсальной точкой отсчета - повествование ли в жанре «все мужики сволочи» перед нами, пособие ли «как женить на себе миллионера»… и так далее. А вы что думаете про такое определение?

- При чем бы тут была политкорректность? Дело ведь в невежестве читателей, всерьез полагающих, что «весь наш род русский вчера наседка под крапивой вывела». Женская проза - явление обширное, имеющее большую историю. Если вы откроете журналы девятнадцатого века, вы найдете там огромное количество женской прозы - от графини Салиас де Турнемир до милейшей Тэффи. В двадцатом веке женскую прозу пишут Вера Панова, Ирина Грекова, Людмила Уварова, Алла Драбкина и так далее. Это целый мир, никакого отношения не имеющий к макулатуре насчет «все мужики сволочи» и «как женить на себе миллионера». Одни воспитанницы Антона Павловича Чехова Екатерина Шаврова, Лидия Авилова, Татьяна Щепкина-Куперник чего стоят! Талантливейшие были люди, и было им ох как непросто пробиться к читателю сквозь плотные ряды гениев первой степени. Но пробивались тем не менее со своим женским словом, издавали журналы, переводили, учились, превозмогали болезни, бедность, насмешки. Надо иметь совесть и уважать достойных женщин-литераторов, которые внесли и вносят свою посильную лепту в русское слово, а не пороть высокомерную чушь про женскую прозу.

- Да я никого пока еще не хотел обидеть! Но согласитесь, что именно эта проза, как ее ни назови, на нашем книжном рынке занимает огромный сегмент - больший, пожалуй, чем где-либо еще: женский иронический и не очень детектив, уверенно превосходящий коллег-мужчин по «валовому продукту», разнообразные «дневники», от Ирины Денежкиной до Луизы Ложкиной, всяческие отчеты с Рублевки, моду на которые запустила Оксана Робски… Отчего так? Как это, по-вашему, связано с характером страны в целом?

- Женщины наши работают хорошо и много и этим часто отличаются от гордых мужчин, которые уверены в том, что они и так прекрасны, а потому позволяют себе спиваться и распадаться. Кто работает, тот и есть, не правда ли? Не нахожу, что женской прозы много, мужской гораздо больше, но мужчины стали тревожиться насчет конкуренции, вот и пытаются, задавая наводящие вопросы, понять, возможно ли как-то придушить соперниц или придется мириться.

- Чувствую себя матерым агентом мировой партии мужчинской власти… А вот в том, что в середине 90?х в жанре детектива лидировал эдакий «крутой мужской роман», все эти Бешеные и Комбаты, а с конца прошлого десятилетия лидерство перехватили дамы, вам видится некий социопсихологический знак?

- Общество устало - нет, слабое слово - охренело от агрессии. Агрессия - это мужчины. Быть мужчиной значит быть агрессором. Это не клевета, а медицинский факт. Желание несколько отдохнуть в женском мире и сказалось на потребности в женских историях.

- Я, кстати, совсем не хочу сказать, что ваша «Смерть это все мужчины» - специальная женская проза… но вы ведь там использовали определенные ее схемы, нет? Вас не смущало, что из-за этого ваш роман читатели и критики могут взять да и классифицировать - вот так поверхностно, по гендерному принципу?

- А только мужчины ругаются словом «женский». Я нисколько не боюсь, если мою прозу так называют, не считаю это обидным. Поймите, быть женщиной и писать о женском - это не наказание, не унижение, не жизнь второго сорта, я не обязана кланяться и извиняться за то, что пишу о своем. Хочу и пишу. Слово-то у меня. А вы как хотите танцуйте, объясняйте мне меня, шипите или ликуйте. Мне-то какое дело?

- А в нашей литературе есть, ну кроме одной отдельно взятой Арбатовой, феминистическое направление?

- Феминизм - это же что-то вроде эрзац-религии, а зачем мне эрзац? Я простой русский православный человек женского пола. Поэтому специально не отслеживаю «феминистические тенденции». Это идеология, это неинтересно. Ерунда, шелуха. Это все пройдет бесследно. Интересны чувства, мысли, отношения, личное переживание мира. Писательницы - вот что для меня чрезвычайно интересно, писательницы разных стран, времен, судеб. Преодоление чисто природного предназначения, удивительная прививка духа к природе, чудовищный эксперимент, который редко бывает удачным. Пишущая женщина - ужасно интересно. Вот как если бы корова или река заговорили… А что там у них на уме? Русские писательницы - интересно вдвойне. Такая россыпь судеб! Я хотела бы написать о ком-то из них. О какой-нибудь малоизвестной, неудачливой, несчастной, приехавшей в столицу за своим маленьким местом в литературе. Нынешние монстры, увешанные премиями, или жуткие проекты «Эксмо» мне безразличны. Что о них говорить! Женская проза! Это уже не женщины и это уже не проза, это чистый бизнес. Интересны по-настоящему только искренность, самопознание, личное безумие, несчастье, унижение. Этот неудачный по определению подвиг - стать писательницей. Красиво и поэтично! При чем бы тут были Робски с Арбатовой и Донцова с Вильмонт, самоуверенные и самодовольные? И они, конечно, нужны. И они по-своему молодцы - работают ведь, вместо того чтобы водку пить. Но поэзии в этом нет. А где нет поэзии - там нет и меня.

"Когда закончится борьба гадов, мы рискуем не узнать город"

Можно обезопасить исторический центр Петербурга от особой предприимчивости властей и строительных компаний. Так считает писатель, критик, журналист Татьяна Москвина, встреча с которой состоялась в Доме книги на Невском, 62. Ее рецепт прост. Для этого всего-навсего нужно, во-первых, правильно распределить деньги и, во-вторых, вылить холодной водицы из святого источника на слишком горячие головы земных хозяев новой жизни.

Но сейчас, видно, все источники засыпаны, да и сохранение культурного наследия слишком дорого обходится городу. Куда проще (да и дешевле) признать архитектурный памятник объектом, находящимся в аварийном состоянии и не подлежащим реставрации. На месте этой "рухляди" можно возвести новый дом, краше прежнего. И все будут довольны: и строительные компании, и представители властных структур. Петербург - вообще памятник под открытым небом, здесь этого "исторического добра" навалом, одним больше, одним меньше - не существенно. Да вот незадача, пока туристы ездят сюда не современными архитектурными изысками любоваться. Новая строительная политика может ударить по туристическому бизнесу, считает Татьяна Москвина.

"Все приезжают посмотреть на Петербург, каким он сложился за 200 лет, - говорит писательница. - Петербург - это город, принадлежащий человечеству. Смотреть на проблему сохранения исторического центра надо не с точки зрения сиюминутных интересов администрации, строительных компаний, а с точки зрения интересов мировой культуры". По мнению Москвиной, в эти интересы явно не вписывается покорение всевозможными фирмами Невского проспекта. Губернатор только расточает нужные речи, мол, сохраним и приумножим. На деле же все оказывается иначе.

- Я помню, как Валентина Ивановна говорила, что будет создана "Красная книга Петербурга", в которую будут занесены те магазины, кафе, памятные места, которые нельзя ни в коем случае трогать, - рассказывает писательница. - Это хороший ораторский прием - удовлетворить желание публики. Сказать что-то сейчас, чтоб все подумали: "как хорошо - у нас будет Красная книга". А что это за книга, на каких законных основаниях объекты будут туда попадать? Никакой конкретики. Особенно не по себе, когда приходят такие компании, как "Арбат Престиж". Какого черта на Невском проспекте находится "Арбат Престиж"? Его на Арбате нет… В результате в центре мы не имеем ничего своеобразного. Такая нивелировка. Неужели ей нельзя противостоять? Конечно, можно. Но для того, чтобы противостоять, нужна воля, позиция.

По словам Москвиной, на смену одних фирм и фирмочек приходят другие, чей товар хуже и дороже. "Когда закончится борьба гадов, то мы просто рискуем не узнать город. На мой взгляд, дело литераторов и других творческих натур - волноваться там, где еще никто не волнуется, и кричать там, где люди еще только рассуждают". Такой ответственный подход к делу может помочь восстановить разрушенное информационное пространство в городе. Как отметила писательница, общение сейчас затруднено, публичные дискуссии не проводятся, позиции многих людей не прояснены (либо их никто не спрашивает, либо они отмалчиваются), нет того радио или телевидения, из которого мы всегда бы могли узнать об острых злободневных темах. "Беспокойная энергия может оказать свое воздействие. На данном историческом этапе еще не все так плохо, есть шанс что-то изменить".

Формула Манон

Статья о повести Прево написана для буклета Мариинского театра, выпущенного к премьере балета «Манон» Ф. Массне наверное, только с полным крушением логоцентрической цивилизации исчезнет в читающем человечестве слава аббата Прево, сочинившего книжку про Манон Леско. Имя аббата Прево (а было оно: Антуан Франсуа) давно утонуло в реке времен, оставив на память читателю пикантный привкус забавного парадокса - аббат, а сочинил такую знойную историю любви, впрочем, то был французский аббат восемнадцатого столетия, стало быть, удивляться нечему. Франция восемнадцатого столетия только и делала, что клялась разумом, а под шумок сводила с ума человечество. Имя аббата исчезло также, как имя героя его дивной книги, и он остался безымянным «кавалером де Грие». И автор, и его герой будто пожертвовали свои имена Той, что и стала спутницей человечества - обольстительному призраку Манон.

«… но я претерплю тысячу смертей, а не забуду неблагодарной Манон…»

Творение аббата Прево под названием «История кавалера де Грие и Манон Леско» увидело свет летом 1731 года и тут же его стали называть «историей Манон Леско». Большинство русских переводов книги озаглавлены просто: «Манон Леско». Все фиоритуры и обертона эссеистики, посвященной этому сочинению, проникнуты только Манон. Все порождения и отражения книги Прево - оперы, балеты, спектакли, фильмы - носят имя Манон. Чему-то иному, нежели простая литературная одаренность

Прево, мы обязаны появлением этого мегаобраза, восхищавшего таких знатоков женственности, как Мопассан и Тургенев. По существу, в счастливые мгновения творчества аббат Прево постиг и воплотил таинственную формулу обольщения читателя.

«…Любовь, любовь!., неужели ты никогда не уживешься с благоразумием?..» Все, что читатель узнает о Манон, он узнает со слов кавалера де Грие. Читатель видит ее глазами влюбленного юноши - и между взором читателя и словами кавалера нет никакого несносного автора, подмечающего «объективные» черты, всякие там родинки, щиколки, ресницы, предплечья, цвет глаз, тип волос и форму носа. Ничего подобного нет на этих бессмертных страницах. Ни одного слова, характеризующего в реалистическом духе внешность Манон читатель не отыщет.

Роковая любовь простодушного шевалье не имеет внешности вообще. Семнадцатилетний де Грие, закончивший с отличием курс философских наук, случайно, во дворе провинциальной гостиницы, встречает девушку. «Она показалась мне столь очаровательной, что я, который никогда прежде не задумывался над различием полов… мгновенно воспылал чувством, охватившим меня до самозабвения». Кавалер в состоянии отметить «нежность ее взоров» и «очаровательный налет печали в ее речах», но и не более того. Она прелестна, изящна, мила и нежна - это все, что надо знать читателю, который вправе вообразить себе именно тот образ, что отвечает его собственным представлениям о прелести, изяществе и нежности.

Но вот, после предательства Манон, кавалер не видит ее более года, опять вернувшись в мир учения. Изменница является на публичные испытания в Сорбонну. «То была она, по еще милее, еще ослепительнее в своей красоте, чем когда-либо. Ей шел осьмнадцатый год; пленительность ее превосходила всякое описание: столь была она изящна, нежна, привлекательна; сама любовь!» Ничего более определенного не будет. Отвлеченные слова о нежности и прелести - все, что нам следует знать о зримом облике Манон Леско. Автор предлагает читателю полную свободу воображения. Если бы он сделал свою героиню блондинкой, огорчились бы те, у кого «сама любовь» - брюнетка или шатенка; будь она высока ростом - увлеченные маленькими дамами перестали бы воспринимать слова де Грие всерьез и так далее. В существовании подлинного литературного героя обязательно должна быть пустота, заполняемая читателем, и пустота Манон очерчена приятно-сладкими словами об изяществе и нежности.

«И я презрел бы все царства мира - за одно счастье быть любимым ею!»

Не особо подробен и психологический портрет Манон. Страсть к развлечениям и удовольствиям, эмоциональная подвижность - она часто заливается слезами или хохочет, милое легкомыслие в принятии важнейших жизненных решений, и главное - удивительное простодушие и доверчивость к быстротекущему потоку жизни. Манон не имеет никаких целей вне этого потока. Ее пресловутое коварство, неблагодарность и измены - естественное движение птички, летящей туда, где насыплют больше зернышек. Лишь пламенная страсть кавалера, отражаясь в ее зеркальной пустоте, зажигает отраженным огнем некоторое подобие душевной жизни в Манон.

«…когда я стал ее уверять, что ничто не может разлучить нас и что я решил следовать за ней хоть на край света, дабы заботиться о ней, служить ей, любить ее и неразрывно связать воедино наши злосчастные участи, бедная девушка была охвачена таким порывом нежности и скорби, что я испугался за ее жизнь. Все движения души ее выражались в ее очах. Она неподвижно устремила их на меня. Несколько раз слова готовы были сорваться у нее с языка, но она не имела силы их выговорить. Несколько слов все-таки ей удалось произнести. В них звучали восхищение моей любовью, нежные жалобы на ее чрезмерность, удивление, что она могла возбудить столь сильную страсть, настояния, чтобы я отказался от намерения последовать за нею и искал иного, более достойного меня счастия, которого, говорила она, она не в силах мне дать…»

Главное свойство Манон - вызывать жажду исключительного обладания. Все мужское население книги неравнодушно к ней - богачи, презрительно обозначенные одними инициалами (Б. или Г. М.), их сыновья, случайно встреченные иностранцы, слуги, тюремщики, губернаторы; но никто не может дать за Манон такую великую цену, как де Грие. Чрезмерность его любви заполняет пустоту Манон, и вместо того чтобы стать дорогой и беззаботной парижской содержанкой, к чему стремилось ее существо, она становится символом вечно милой возлюбленной, и более того - образом-призраком коварной, пустой, изменчивой и неимоверно желанной человеку земной жизни, «житейской прелести».

Философичность повести Прево - повести о чарующей пустоте жизни - то и дело проступает сквозь затейливую авантюрную вязь сюжета. В самом начале встречаются юные существа, почти дети, отправленные служить Богу. Манон везут в монастырь, кавалер - накануне принятия духовного сана. Страсть подменяет им путь - и они мчатся в Париж, положившись на любовь и удачу, на Амура и Фортуну, по словам де Грие. В награду за свое безрассудство, любовники получают все, что подвластно Амуру и Фортуне: наслаждения и горести, счастье и несчастье, богатство и нищету, дворцы и тюрьмы, друзей и врагов, слезы, карты, шпаги, нежные ласки и удары судьбы - короче говоря, весь мыслимый узор бытия! В испытаниях пытливый ум кавалера закаляется. Курс философии и богословия пройден не зря. Он уже может дать достойную отповедь своему добродетельному другу, явившемуся отвращать юношу от пучины порока.

«…цель добродетели бесконечно выше цели любви? Кто отрицает это? Но разве в этом суть? Ведь речь идет о той силе, с которой как добродетель, так и любовь могут переносить страдания! Давайте судить по результатам: отступники от сурового долга добродетели встречаются на каждом шагу, но сколь мало найдете вы отступников от любви!…Любовь, хотя и обманывает весьма часто, обещает, по крайней мере, утехи и радости, тогда как религия сулит лишь молитвы и печальные размышления… Человеку не требуется долгих размышлений для того, чтобы познать, что из всех наслаждений самые сладостные суть наслаждения любви… Вы можете доказать с полной убедительностью, что радости любви преходящи, что они запретны, что они повлекут за собой вечные муки… «о признайте, что пока в нас бьется сердце, наше совершеннейшее блаженство находится здесь, на земле».

И что же возразил безумному кавалеру его истинный друг? Ровным счетом ничего. А что тут вообще можно возразить? Тезис влюбленного кавалера о том, что «пока в нас бьется сердце, наше совершеннейшее блаженство находится здесь, на земле», автор и не подтверждает, и не опровергает. Его герои, де Грие и Манон, истинные дети своего времени, когда наслаждение мыслилось первостепенной ценностью и целью существования, а роскошь - естественной средой обитания. Земное блаженство де Грие - в любви и обладании Манон, и он это блаженство получает. Он видит яркий горячечный «сон жизни», полный страстей, приключений и превратностей судьбы; Амур и Фортуна забавляются им, швыряя от счастья к несчастью; он теряет волю, покой, свободу, честь, семью, отчизну; наконец, он теряет и «кумир своего сердца». «Любовь есть сон, а сон - одно мгновенье; и рано ль, поздно ль пробужденье, а должен, наконец, проснуться человек» (Тютчев). Герой получил сполна, по всей сути своих убеждений - он изведал самые сладостные наслаждения, вкусил все дары того блаженства, что находится «здесь, на земле». За это надобно платить - и тема расплаты за наслаждения с очаровательной непосредственностью раздваивается в сочинении аббата Прево на бренную потребность в денежках, за которыми лихорадочно и с переменным успехом гоняются наши герои, и на возвышенные печали и скорби, которыми приходится платить кавалеру за минуты «нежных ласк» возлюбленной Манон. Неистребимой горечью пропитан милый сон о земном блаженстве: всякому обладанию здесь грозит утрата. На каждый вожделенный предмет находится тьма охотников; желания неутолимы, страдания нескончаемы. Человек, сделавший свои страсти единственной целью и ценностью жизни, остается с ними наедине; он отворачивается от мира, и мир отворачивается от него - наступает великое одиночество всякой любви. Ритм истории кавалера де Грие и Манон Л еско - чреда обретений и утрат, и мера утраты постоянно возрастает. Детям, затерянным в заколдованном лесу жизни, приходится платить все дороже за мгновенья беззаботных наслаждений, все жесточее и суровее ветер судьбы, выметающий их из привольной парижской жизни, а затем из Франции - в Новый свет, но и там нет для них покоя. Никто не помогает им всерьез, никто их не бережет, не восхищается их любовью. Лишь однажды от простых людей услышит де Грие добрые слова. «Один из слуг говорил хозяину: «А ведь никак это тот самый красавчик, что полтора месяца назад проезжал здесь с той пригожей девицей. Уж как он любил eel Уж как они ласкали друг дружку, бедные детки! Жаль, ей-богу, что их разлучили».

Пропали бедные детки, горечью и печалью изошла их любовь, потеряна свобода, даже обманом и плутовством полученные золотые монетки - и те утекли сквозь их беспомощные юные пальчики. Что ж, соглашаясь на «блаженство здесь, на земле» - соглашаешься и на расплату за него.

«…Поистине, я потерял все, что прочие люди чтут и лелеют; но я владел сердцем Манон, единственным благом, которое я чтил…Не веяли вселенная - отчизна для верных любовников? Не обретают ли они друг в друге отца, мать, родных, друзей, богатство и благоденствие?»

Назидательная повесть о том, как черт подсунул герою свою куклу и сбил его со стези добродетели, непременно должен был бы закончиться раскаянием и разочарованием героя. Ничего такого не происходит. В пронзительном и величественном финале, когда де Грие в унылой и бесплодной равнине Нового света с помощью шпаги зарывает тело умершей возлюбленной (вызвав тем самым спустя века вдохновенное восклицание Марины Цветаевой «…была зарыта шпагой, не лопатой - Манон Леско!»), - нет и тени раскаяния. «Я схоронил навеки в лоне земли то, что было на ней самого совершенного и самого милого».

Манон вовсе не чертова кукла. В этом образе звучат потаенные, туманные ноты извечной, бродящей в человечестве идеи о каком-то, некогда бывшем падении высшего женского божества, приведшего затем к постоянному падению женственности на земле. Чем-то пленилась заблудшая богиня и запуталась в бесчисленных небесных сферах - а ее земные отражения плутают в чаще земного бытия, отдаваясь случайным прохожим с милой, растерянной улыбкой на нежных устах. Манон - заблудившаяся, заплутавшая, растерянная и потерянная женственность. Ее чарующая небесная пустота притягивает полноту земной страсти, повинуясь строгим законам метафизики. Чары обя заны чаровать, а прелесть - прельщать: вызывающее страсть не может само пылать страстью. Чрезмерная любовь де Грие заполняет Манон, очеловечивает и оживляет ее - и она же ее уничтожает. Такова арифметика земного блаженства. Рано или поздно, так или иначе, страсть уничтожит свой источник. «Ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал. Один - жестокостью, другой - отравою похвал. Коварным поцелуем - трус, а смелый - наповал». (Оскар Уайльд, «Баллада Редингской тюрьмы»). Если все могучие силы, заключенные в натуре каждого человека, направить на извлечение им блаженства из другого человека - взаимное уничтожение неизбежно.

Два атома страсти, сложенные в извечную молекулу, - де Грие и Манон - Тот, кто любит и Та, кто вызывает любовь, составляют горькую и таинственную формулу земного счастья, его основной парадокс, заключающийся в том, что оно есть - но его нет. Тот, кто любит, всегда желает невозможного, ибо он требует постоянства и верности от Той, кто вызывает любовь - а, стало быть, по природе своей враждебна всякому постоянству. Полюбив чувственную, кокетливую и ветреную девушку, де Грие с маниакальным упорством превращает ее в преданную, верную и постоянную. Наконец, уже будучи в Америке, он желает обвенчаться с нею. Однако небеса отказываются участвовать в злоключениях двух пленников земли. Манон умирает - и умирает без всяких реалистических оснований, как и жила без них, умирает, дабы предотвратить превращение себя в свою полную противоположность, чтобы не стать из коварной Манон - верной мадам де Грие.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >