ХОРОШЕГО ПАРНЯ ЧИНГИСХАНОМ НЕ НАЗОВУТ

ХОРОШЕГО ПАРНЯ ЧИНГИСХАНОМ НЕ НАЗОВУТ

Единственный фильм, который может соревноваться в осеннем прокате с картиной Михалкова «12» (только за первую неделю собравшей 2 млн. у.е.), - это «Монгол» Сергея Бодрова. Красочно снятая юность вождя всех монголов Чингисхана в ту пору, когда он еще был Темуджин, впечатляет. Не настолько, однако, чтоб потерять рассудок.

ДЕВЯТИЛЕТНИЙ мальчик Темуджин едет с отцом-ханом выбирать невесту и по дороге встречает нахальную девчонку Борте. Она приказывает ему выбрать именно ее, и Темуджин согласен с таким поворотом событий. Все последующее действие - это история мужественной расплаты благородного степняка за свой скоропалительный выбор.

Итак, внезапно отравили отца-хана. Мальчик-наследник в решительную минуту бросился бежать от преследователей по бескрайней степи и провалился под лед (эффектное медленное погружение, вид из воды). И вынырнул уже длинноволосым мужчиной с узкими бесстрастными глазами, принадлежащими японскому актеру Таданобу Асано. Где-то мыкался лет двадцать, но в сказках ведь и не то бывает.

Взрослый Темуджин не хочет ни власти, ни славы, а хочет найти ту самую Борте, что приказала на себе жениться. Находит: широколицая красавица (монгольская актриса Хулан Чулуун) его ждет. Но враждебное племя забирает Борте в плен, и Темуджин идет за помощью к своему брату Джамухе. Монголы не воюют за женщин, говорит Джамуха, но помочь обещает и, в общем-то, зря. Когда Темуджин обретает потерянную невесту, он уводит от брата лучших людей войска, обольстив их частью добычи. Так разгорается типичная средневековая вражда братьев.

Картина их битвы - кульминационная и, конечно, эффектная. Но вот что замечу: раньше при показе какой-либо битвы противники были четко отграничены, и сама битва показывалась как в деталях, так и на общем плане, чтоб было понятно, кто с кем. Сейчас это неважно. Все со всеми. Как идет бой, неясно - виден лишь конкретный «махач» да брызги крови, которые по новой кинотехнологии вылетают из статистов фонтаном, как бы под большим давлением, затейливо распадаясь на струи каплевидных красных жемчугов. Красотища!

Кстати, здесь сталкиваются не только два характера и две судьбы, но и две актерские школы: японская и китайская (Джамуха - Сун Хон Лей). И в соревновании актерском победа - явно за китайцем. Он создал рельефный, обаятельный характер забияки, жизнелюбца, хвастуна, втайне любящего своего коварного братца. Тогда как японец Асано так ничего и не раскрыл в образе будущего Чингисхана.

Будучи в плену, красавица Борте забеременела от врага. Но Темуджин благородно принимает ее дитя как свое. Любовь! Страшное дело. Он попадает в плен, его продают в Тангутское царство, где сажают в тюрьму. Сидит он, значит, смотрит, как волк, на площадь. Видит буддийского монаха и просит того найти жену и передать ей талисман семьи - косточку белой вороны. Монах сам отправляется в путь и посреди пустыни видит вдруг красавицу Борте. Передает косточку и умирает. А тут вдруг мимо идет караван купца с золотой серьгой. Борте просит подвезти ее в Тангутское царство, но денег у нее нет, а плата за проезд женщины без денег во все века у нас сами знаете какая. Короче, в Тангутское царство жена будущего Чингисхана попадает уже с двумя детьми и сильно разбогатевшей, так что может выкупить мужа из клетки.

Семейство сложной судьбы, воссоединившись, резвится на зеленой лужайке, поскольку в этом сказочном царстве времена года не чередуются, а появляются и исчезают внезапно. В общем-то, хеппи-энд. Но вдруг Темуджин объявляет, что он понял, как объединить монголов, - дело, в общем, нехитрое, надо просто за любую провинность карать смертью. Садится на лошадку, целует жену и отправляется завоевывать мир - но этого мы уже не увидим. Это написано в финальных титрах, а кроме того, обещан следующий фильм, где нам что-то прояснят наконец.

Понятно. Этот фокус мы уже видели весной, когда вышла первая часть «Параграфа-78», а потом нас призвали пойти на вторую часть, где нам «все объяснят», но до этого уже дожили не так многие, как хотелось бы…

Кроме шуток, фильм «Монгол» снят масштабно, профессионально, живописно. Еще бы - ведь его режиссер, Сергей Бодров, всегда входил, что называется, в первую десятку отечественных мастеров своего дела. Но вот если бы меня спросили - а кто бы мог из русских снять фильм о Чингисхане? - я бы неуверенным голосом назвала разные фамилии, но никак не Бодрова. Мне кажется, это не его тема. У него, на мой взгляд, нет своей точки зрения на предмет (личность Чингисхана), а это важно. И вот Бодров снял о том, что его действительно волнует - про любовь, семью, природу, судьбу, снял обычную человекоразмерную историю на фоне некоей «Азии вообще», в красочной стилистике «восточной сказки».

Но Чингисхан-то тут при чем? Для чего мы воскрешаем это чудище, да так упорно - чтобы набить очередное киночучело своими штампами?

Фильмы о великих завоевателях сейчас не редкость на экране. То Александр Македонский блеснет своей нетрадиционной сексуальной ориентацией, то вот Чингисхан удивит небывалой любовью к жене среди племени, где женщины равнялись скоту. Возможно, все это и было - но не эти же частности личного облика навеки вписали их имена на страницы истории. Мы, видимо, просто не понимаем великих воинов прошлого - нам неизвестны их мотивы, нам не представить их мышления. Мы можем снять только что-нибудь понятное - про денежки, про любовь. И про то, как красиво (в наших мечтах) брызгает кровь из отрубленной головы врага.

Московский театр Ленком под руководством Марка Захарова премьерой «Женитьбы» Н.В. Гоголя отметил свое восьмидесятилетие. Да только до старости ему далеко.

НАЧАЛО 70-x. Мне 15 лет. Я приезжаю в Москву и попадаю на два спектакля - «Дон Жуана» Эфроса на Малой Бронной и «Тиля» Захарова в Ленкоме. Попадаю не просто так, а с трудами и приключениями, в полном счастье усаживаюсь в зале - и все. Удар любви, который нанес мне театр тогда, не может пройти до сих пор.

Спектакли Ленкома всегда энергичны, подвижны, напористы даже. Но что такое был этот первый «Тиль»! Не видевшие представить себе не могут. Он врезался в память навечно - песни из спектакля я, например, помню до сих пор. И там был настоящий герой, такой, ради которого зачарованные странники-зрители готовы ходить на спектакли целую вечность. Караченцов, как энергетическая бомба, носился по сцене - только руки-ноги мелькали, соединяясь с ослепительной улыбкой и блистающими глазами в некое сводящее с ума целое. Он побеждал весь окостеневший порядок жизни, побеждал всех своих врагов, побеждал даже грозную силу судьбы, и слухи о гибели Тиля никогда не были правдой. «Жизнь побеждала смерть неизвестным науке способом», как написал однажды Хармс.

С тех пор мне никогда не доводилось на сцене Ленкома видеть, чтобы герой - да вдруг не победил. С кружевным зонтиком, в нарядном платье прибывала сюда женщина-комиссар (Инна Чурикова, «Оптимистическая трагедия») и укрощала целое стадо анархистов. Удивляла мир своим напором дикая девушка - Татьяна Догилева («Жестокие игры»). Сюда, на эту сцену, в преклонном возрасте пришла великая Татьяна Пельтцер - и нашла новую творческую жизнь. Здесь и сейчас резвится Фигаро Дмитрия Певцова, и ведет психов к свободе Макмерфи Александра Абдулова («Полет над гнездом кукушки»). Исключения редки. Даже «Поминальная молитва» с незабвенным Евгением Леоновым, несмотря на название, была песней во славу жизни, человеческого ума, человеческого великодушия и сострадания. В одной хорошей книге герой говорит о другом человеке с одобрением: «Вот черт живучий!» Вот и герои сцены Ленкома, да и те, кто отдает им свою жизнь, то есть творческий коллектив театра, - именно что «черти живучие».

А потому все когда-то «ударенные любовью» зрители Ленкома верят в его будущую жизнь и негодуют на темную, слепую силу жестоких ударов судьбы, выбивающих из строя любимых артистов. Мы поздравляем театр Ленком с юбилеем, желаем ему, как в народе говорится, прожить «столько, да еще полстолька да еще четверть столька» и обращаемся с вопросами к Марку Анатольевичу ЗАХАРОВУ.

- Марк Анатольевич, вы представляли себе, что театр имени Ленинского комсомола когда-нибудь переживет Ленинский комсомол? Получается, что русский театр - самая устойчивая форма русской жизни?

- По правде сказать, таких долгосрочных прогнозов я не делал, хотя о чем-то смутно и догадывался. Мне казалось, в такой большой стране должна быть, к примеру, религия. Когда нам запрещали спектакль по пьесе Петрушевской «Три девушки в голубом», я говорил: ребята, когда-нибудь то, что чудится вам сейчас жестокой правдой, покажется нежной акварелью из жизни ангелов. Так и случилось! Наш театр сначала назывался ТРАМ - самодеятельный театр рабочей молодежи, в котором недолгое время работал завлитом Михаил Булгаков; потом туда из МХТ был призван И. Берсенев, и театр в 1938?м стал театром Ленинского комсомола.

После войны он стал популярен, там работали Бирман, Гиацинтова, Серова, туда стал приносить пьесы Симонов. Потом там работал Эфрос, а потом наступила тяжелая полоса, и зритель перестал ходить в театр. Я, придя в этот театр, как-то попробовал зрителя вернуть, и вроде получилось. Мы избавились от прежнего названия и с 90-х годов называемся просто Ленком. А вообще-то закрыть театр действительно оказалось труднее, чем его открыть, - это такой у нас интересный зигзаг российский.

- В перестройку ваш театр иногда напрямую обращался к зрителю, если вспомнить такой публицистический спектакль, как «Диктатура совести». Вы больше не хотите поговорить со своей публикой напрямик?

- Помню, как на «Диктатуру совести» пришел опальный Ельцин, и Олег Янковский пошел в зал о чем-то его спрашивать, а публика закричала: «На сцену! На сцену его!» Ну это уникальное было время, оно неповторимо. Сейчас публицистика в театре не нужна, есть другие формы - газеты, радио. Я, конечно, в новом спектакле - «Женитьба» - говорю о российских проблемах, российском менталитете, но не напрямую, а через Гоголя, который многое в этом понимал. Ведь чего хочет герой пьесы Подколесин? Разве он жениться хочет? Нет, там нет эротического мотива, он хочет не любви, а что-то круто поменять в своей жизни. В результате выпрыгивает в окно. Это очень наше: ведь и все наши реформаторы хотят прежде всего что-то резко поменять. Хоть что-нибудь! А потом выпрыгивают в окно.

- В молодости человек многого хочет: власти, свободы - а затем понимает, что главной свободы, свободы от жизни и смерти у него не будет никогда, и у многих взгляд на жизнь смягчается. Смягчился ли с годами ваш взгляд на человека?

- Вы правы. Те, кто жил на оккупированных немцами территориях, например, рассказывали мне, что самое страшное - это молодые ребята-солдаты. Они жестоки, беспощадны, способны на зверства. А если солдат пожилой уже, 40-50 лет, он может и детей накормить, и поговорить по душам. Все революции всегда делаются людьми молодыми. Конечно, я уже смотрю на жизнь иначе, чем в молодости. И в «Женитьбе» есть посыл к жалости, к сочувствию. Но у меня там такие мощные лицедеи существуют - Янковский, Броневой, Чурикова - что преобладает театрально-зрелищная почва.

- Марк Анатольевич, людей очень волнует состояние здоровья Александра Абдулова - можно ли чем-то помочь?

- Вы знаете, он в хороших руках, у прекрасных врачей, жаль, что раньше к ним не попал. Мы звоним ему постоянно, передаем добрые слова. Он сейчас утомлен вниманием со стороны СМИ, фотографы заплывают с моря, забираются на деревья, чтоб его сфотографировать. Это лишнее. Или вот одна газета предложила нам положить в театре книгу для Абдулова, чтобы там желающие расписывались. Эта эстетика нам не понравилась.

- Тогда передайте, пожалуйста, Александру Абдулову от имени всех читателей «АН» слова любви и пожелания скорейшего выздоровления.

Император Костя

Татьяна МОСКВИНА газета "Русский телеграф", 4 апреля 1998 года

В прошлую пятницу в программе Александра Любимова "Взгляд", посвященной борьбе с наркотиками, появился классик русского рок-н-ролла, лидер группы "Алиса" Константин Кинчев. На вопрос, является ли нынче актуальным для самого Кинчева и его публики знаменитый лозунг "Мы вместе! ", Кинчев отвечал, что да, но важно, в чем именно "мы вместе". "Я тут сочинил песню -добавил он, разъясняя, -под названием "Мы -православные!"

И что бы нам помешало отправить эту информацию в общую копилку, где хранятся случаи острого просветления у артистов? Там уже есть много ослепительного: и певица Светлана Владимирская, на которую напала благодать после визита к отцу Виссариону, возводящему Город Солнца в районе Минусинска, и Охлобыстин Иван, рвущийся стать буревестником Московской патриархии, и Екатерина Васильева, плавно перекочевавшая из сериала "Королева Марго" в сериал "Дай денег - Христос и воскреснет"… Если человек, несущий весть о неизреченной премудрости Всевышнего на телевидении, не понимает, что перед ним будет реклама презервативов, а после него - реклама подгузников, и стало быть, впечатление от его благого сообщения получится несколько комическое, разъяснять ничего не надо. Все идет своим уготованным чередом. Печаль заключена в двух весомых обстоятельствах.

Во-первых, Константин Кинчев - человек исключительно прямой и нелицемерный. Когда он говорит о православии, то производит гораздо менее противное впечатление, чем Никита Михалков, толкующий о самодержавии, или Роман Виктюк, рассуждающий о любви. Если пионер-герой Костя Кинчев въехал в православие, то он сделал это всем дышлом и от всей души. И ничего теперь в его песнях, кроме вариаций на тему: "Господи, помилуй нас, грешных, но православных", мы не услышим.

Во-вторых, за десять с лишним лет своей жизни рок-группа "Алиса" породила целую армию фанов, являющих собой довольно крупный факт отечественной массовой культуры и отечественного массового бескультурья. Если ваш поезд останавливается посреди пустыни и там есть столб, то на нем будет написано с одной стороны - что положено, а с другой -"Алиса", "Костя", "Мы вместе" с характерным росчерком, прекрасно известным населению. Этим исписаны все наши загаженные подъезды и зассанные лифты, все измызганные подворотни и облупленные стены домов. Уже трудно себе представить, что было время, когда этого культа не существовало.

Фан "Алисы" - юное создание дикого вида в черной куртке и узких брюках с портретом Вождя на майке и красным шарфом на шее, причесанный под Костю-85… Костю-98, - водится большими стаями и отличается лихой повадкой и крайней необузданностью. С "Алисы" начинается его знакомство с мировой культурой и "Алисой" же заканчивается. Не говорю, что таковы все любители прославленной группы, но несомненно, что таковы боевые отряды самых рьяных ее сторонников. Это их Константин Кинчев решил заставить теперь реветь "Мы православные! "

Об чем базар? Конечно, они и это проорут, им ведь без разницы. Пламенно борющийся с наркотиками Кинчев сам для своих фанов является крутым наркотиком, действующим, видимо, в ограниченном возрастном диапазоне, поскольку классическому фану "Алисы" никогда не бывает больше 18. Энергетическое воздействие Кинчева на аудиторию "от 14 до 18" носит все характерные признаки наркотического одурения вплоть до ломок и жажды новой дозы.

Да, хотелось бы взглянуть на эту фантастическую картину - картину обращения Константином Кинчевым своей армии в православие. Будет ли это на Москве-реке или на Неве-реке - местах наибольшего скопления гвардейцев "Алисы"? Станет ли император Костя, подобно своему историческому прообразу императору Константину, обратившему в христианство Рим, основывать Константинополь? Прибавится ли к традиционной наскальной живописи алисоманов кроме "Костя" и "Мы вместе" также "Христос воскресе" и "Мы православные"?

К судьбе Константина Кинчева вполне применимо затрепанное в 70-х годах словосочетание "трагедия художника" (тогда, ясное дело, речь шла о трагедии художника в буржуазном обществе). Как только он появился на сцене в 1985-1987 гг., мало у кого оставались сомнения, что нам послан очевидный талант: причем достаточно универсальный. Поэтические способности и мелодический дар, незаурядное актерское мастерство, выразительная внешность и сильный голос, моментальное овладение аудиторией - все было обещанием счастья. Что-то, конечно, сбылось, и Костя Кинчев - явная звезда русского рока. Да только что это такое - русский рок? Втискивая свой талант в эти искусственные рамки - и узкие и ненужные ему, не остается ли Кинчев на обочине культуры, так и не выбившись к настоящей своей аудитории?

Покойный Сергей Курехин как-то съязвил, что весь наш рок-н-ролл в сущности авторская песня, только под электрогитары. Время подтвердило курехинскую правоту. Несколько ярких людей (Гребенщиков, Кинчев, Цой, Шевчук, Бутусов, Сукачев, Чистяков), появившихся на заре перестройки, пришедших на сцену, дабы рассказать современникам, что они думают о нашей жизни, сделали это под электрогитары. Вот и весь русский рок. Это процесс был частью идеологического обеспечения грядущей бужуазно-демократической революции, о чем тогда никто не знал. Вскоре выяснилось, что "в белом венчике из роз" впереди не Иисус Христос, а, в лучшем случае, Анатолий Чубайс. Романтическим натурам русских рок-н-рольщиков это было чуждо. Они заклинали ветра и взывали к солнцу - а время подсунуло им грязный рынок, Б.А. Березовского в качестве покровителя искусств и вдохновенное вранье Великого Государя. Причем подсунуло с лукавой репликой: "А вы этого и добивались, мальчики, разваливая империю".

Чужие формы, заемные ритмы быстро осыпались с грустных русских мальчиков, резко повзрослевших и навсегда опечаленных, и осталось им просто-напросто петь русские песни, когда удачно, а когда нет, сопровождая свои песни, раз уж так вышло, электрогитарами.

Кинчев цеплялся за рок-н-ролл дольше всех. Отчасти из-за присущего ему упрямства, отчасти потому, что к его ураганному сценическому темпераменту это довольно подходящая стихия. Обладая непременным свойством звезды - вызывать любовь к себе - он ею и стал, возглавив армию диких фанов, согласных разделять все метания его художественной натуры, поскольку они в них ничего не соображали. Он мог впадать в изысканную мистику, удаляться в крайности демонизма, проявлять тонкую иронию, подражать Гумилеву или Хлебникову - они проглатывали все как очередную дозу. Однажды я видела, как стая алисовцев человек в 50, перевернув пару-тройку урн и сказав ночному ветру все, что они думают о "ментах-козлах", завыла следующий кинчевский текст: "Где разорвана связь между солнцем и птицей рукой обезьяны, где рассыпаны звезды, земляника да кости по полянам, где туманы, как ил, проповедуют мхам откровения дна, где хула, как молитва - там иду я".

А если учесть, что по степени внешней устрашительности алисоманы стоят где-то между активными фанами "Спартака" и наиболее упертыми сторонниками Жириновского, неудивительно, что мирные обыватели, тихие любители изящных искусств шарахаются подальше от всех этих прелестей.

Неподражаемо рассказывавший анекдоты, владевший многими оттенками иронической и комической интонации, живой, нервно-подвижный, артистичный Кинчев совсем потерял юмор и закоченел в сознании некой высокой и ответственной миссии. Было ли ему знамение, как императору Константину, увидевшему крест на солнце со словами "Здесь твоя победа", - неизвестно. Но император Костя явно готов привести руины советской империи под знамена истинной веры. Пародийности выбранной эстетики он, очевидно, не замечает. О свободе выбора и самостоятельности человеческого пути ему теперь все ясно: самость есть зло, смирение паче гордости. Как заметил совершенно пророчески Василий Васильевич Розанов, видимо, в земную жизнь замешан неистребимый процент пошлости. "Пройдет пошлость позитивистская, наступит пошлость христианская. О, эти смиренные христиане с глазами гиен! О! О! О! О! ", - так и возопил Розанов четыре раза, только сейчас обретя понимающую аудиторию. Мое-то дело дохлое, ибо о Великом посте критические статьи писать - ясно, какую участь себе готовить. Но, по крайней мере, я в этой участи не встречусь с холодными, лицемерными, трескучими, толстобородыми "отцами", важно и выспренне поучающими людей в делах, в которых они ничего не смыслят и сильно озабоченными тем, чтобы на моем лице не было косметики, а на голове красовался смиренный платочек. Христос нас любит в юбке, в брюках уже не любит!

Константин Кинчев - не фарисей и не конъюнктурщик. Он искренне верит в свою правоту. С той же искренностью несколько лет назад он пребывал в образе демона из некрупных, но взыскующих света. Он остается одним из талантливейших наших современников, если вспомнить хотя бы недавний альбом "Джаз". Просто некуда русскому богатырю, как всегда, преклонить головушку. Вечные русские крайности: либо кабак, либо монастырь. Кабак исчерпан. В монастырь - рано. (А жен и детей кто будет кормить? И тех, и других у Константина множество.) Вот тут и пляши на лезвии бритвы. Вот и зарабатывай пением гимна "Мы вместе, православные!", с тоской вспоминая времена, когда было "Солнце за нас". Как нам казалось.

Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился

За что я не люблю современный театр

Татьяна МОСКВИНА газета «Русский Телеграф», 23 мая 1998 года

На лицах всех без исключения дикторов и комментаторов телевидения появляется одно и то же выражение, когда речь заходит о современном драматическом театре. Это плохо поддающаяся описанию смесь торжественно-почтительного уважения - точно над гробом, в котором лежит заслуженный и никому не нужный покойник, - сопровождаемая нотами снисходительной ласковости: дескать, мы тут про серьезные вещи говорили, а теперь перейдем к безобидному и бессмысленному игрушечному миру, где опять зачем-то состоялась какая-то премьера.

К людям, производящим театральные премьеры, принято относиться с тем поощрительным участием, с каким гуманные люди относятся к успехам олигофренов в учебе; а иначе никак не объяснишь тот факт, что из лексикона говорящих о театре начисто исчезло краткое и ясное выражение "полный провал". Наверное, люди ТВ правы. И нелюбитель театра готов заплакать от жгучей тоски, глядя на сцену, где торжествует, за редким исключением, наипошлейшая театральная рутина, та самая, с которой боролись все прогрессивные умы 20 века, - но по зрелом размышлении подступающие слезы сменяются скорбно-ироническим бесчувствием.

В современном театральном зале сидит публика двух видов: вежливые варвары и злобные знатоки. Последние давно составили список пьес, которые они бы желали запретить к исполнению: список возглавляют "Вишневый сад", "Женитьба" и "Гамлет". Вежливые варвары всерьез интересуются сюжетом и охотно реагируют на особо хитовые реплики означенных пьес. Злобные знатоки мысленно восклицают: нет! это невозможно, мы не в силах более видеть этих босоногих Офелий в посконных рубахах и рыжеволосых мрачно-эротических Гертруд, этих оживленно щебечущих круглоглазых Ань, нервно озирающихся Раневских и монументально-дряхлых Фирсов с подносами, лихо хромающих Жевакиных, трескучих Кочкаревых… Довольно! Пощадите! Вишневый сад продан. Константин Гаврилович застрелился. Дальше - тишина. Все это мертво, мертво окончательно, безнадежно… В то же время вежливые варвары озабочены странностями поведения принца Датского и очень веселятся, когда фамилия одного из гоголевских женихов оказывается - "Яичница". Конечно, большей частью скучают, злобно или вежливо, и те и другие - только культура, она нам что, для развлечения дана? Для развлечения нам даны Бари Алибасов и Владимир Жириновский, а культура - это то, чей образ сейчас неутомимо созидает одноименный телеканал. Несмотря на псевдооткрытие, в Санкт-Петербурге его по-прежнему никто не видит, поэтому я наслаждаюсь еженедельным чтением программы передач, которая сама по себе есть путешествие в мир загадок и чудес. Я млею от любопытства, гадаю, что же скрывается в передачах под названием "Консилиум", "Реквием" и "Поэтические позвонки"? Кого призывает к ответу программа с грозным библейским титлом "Кто мы? " Каковы герои "Осенних портретов", "Сада искусств", "Негаснущих звезд" и увлекательнейшего, должно быть, зрелища под названием "Треугольная сфера Александра Рукавишникова"? И особенно жаль, что, вероятно, никогда я не увижу цикла "Любимый город может спать спокойно". Для петербуржцев, повально страдающих невротической бессонницей, это было бы подарком. Вот все эти сонно-осенние, негаснущие в садах и сферах, в позвонках сидящие реквиемы - это она, родная, и есть - культура! Остальное - "Фаина-на". Так и в драматическом театре: если три знаменитых артиста в летах собрались поиграть на эротически-геронтологические темы из английской (итальянской, французской) жизни - это "Фаина-на". А если стационарный динозавр взялся ставить заезженную до зеленой тоски классическую пьесу - это культура, и ждать от такого предприятия элементарной занимательности и уважительного отношения к зрительскому времени странно.

Классическая театральная рутина нынешнего типа начала складываться в 70-х годах, когда зритель, идя на классическую пьесу, желал некоторой меры отвлеченности и гарантий отсутствия страстного проживания проблем социалистического производства. К нашему времени оно сложилось намертво. Современная театральная рутина (то есть набор сценических штампов), при всем многообразии, бывает двух основных систем: продольная и поперечная. Продольная - это когда режиссер, пользующийся репутацией любителя актеров и знатока автора, скользит вдоль сюжета, оснащая свое скольжение известными артистическими именами, декорациями от модного сценографа (обычно абсолютно равнодушного и к пьесе, и к труппе, поскольку он озабочен только тем, чтобы не выпасть из моды) и, если есть деньги, костюмами "от такого-то". На разглядывание костюмов "от такого-то" уходит пять минут, по истечении которых хочется хоть какого-нибудь живого смысла от происходящего на сцене. Поперечная рутина производится режиссером - деспотом и концептуалистом - вне автора и поперек сюжета; характернейшей приметой поперечной рутины является то, что такой режиссер, подсознательно ощущая некоторую вину перед создателем пьесы, желает как бы отмыть свои грехи и впускает на сцену стихию воды. Если в продольной рутине персонажи редко едят и пьют, поскольку в основном болтаются по авансцене и тарахтят свой текст, то в поперечной рутине герои не только едят и пьют, но еще и моются, брызгаются, ходят по воде и даже купаются. На сочувствие мокрым и грустным актерам вкупе с естественной боязнью быть облитым ни за что ни про что уходит минут десять, по прошествии которых опять хочется живого смысла. Хоть бы посочувствовать кому из персонажей, или засмеяться от души, или вспомнить что-то по ассоциации из своей биографии и закручиниться… Что-нибудь должно происходить с человеком в драматическом театре? Какие-нибудь впечатления, кроме щемящей скуки, зритель имеет право унести за свои, теперь уже вполне немалые, деньги? А ведь все теперешние рутинеры, всерьез считающие омертвелую косность своих штампов за собственный творческий метод, - это бывшие реформаторы, когда-то мечтавшие о новой сценической правде, о живом дыхании жизни, об углубленном постижении человека, о тесном контакте с современниками… Как говорил Николай Васильевич Гоголь, нынешний пламенный юноша отвернулся бы в ужасе, покажи ему его портрет в старости. И любой новый Треплев, рвущийся в бой с рутинерами во имя новых сценических идей и форм, рискует со временем обратиться в такого же благополучного производителя массовой театральной скуки. Тем более со временем подрастут новые поколения, не имеющие никакого понятия о том, что вишневый сад продан и никто никогда не поженится. А современные драматурги-то, чем жив всякий путный театр, конечно, уйдут писать телесериалы, как это предусмотрительно сделали первые ласточки, Елена Гремина и Михаил Угаров, сценаристы великих "Петербургских тайн".

Что бывает в Санкт-Петербурге и только в нем

Татьяна МОСКВИНА газета "Русский телеграф", 15 ноября 1997 года

1. Республика Санкт-Петербург является островным государством, а жителиего - островитянами. Как правило, они соблюдают в общении друг с другом некую гигиеническую дистанцию, наполненную жемчужным туманом рефлексии в случае личной усложненности и абсолютным равнодушием в случае личностной упрощенности.

2. Приезжему человеку (в дальнейшем именуемом "иностранец") не стоит спрашивать "а что нового у вас в Петербурге?" Это раздражает.

3. Ни одна петербургская газета не может завести рубрику "Что было на неделе". Единица измерения жизни в Петербурге - время года.

4. Почти все нынешние сочинители философских систем Тотального Оздоровления и изобретатели способов Диагностики Кармы живут в Петербурге.

5. Петербургские тайны разгадать невозможно. К примеру, видный публицист газеты "Завтра", митрополит Петербургский и Ладожский Иоанн скончался во время посещения некоего мероприятия Астробанка. Спустя короткое время скончался глава Астробанка.

6. Иностранцу полезно помнить, что мосты Санкт-Петербурга разводят с весны по осень с двух ночи до пяти утра. На этой почве в жизни каждого второго петербуржца случались сомнительные связи редкого идиотизма, ибо, если гость задержался по причине излишеств до двух ночи, стоит дикая проблема: что делать до пяти утра? Роковые происшествия, случившиеся в зоне феномена разведения мостов, обычно стараются забыть как страшный сон. Пытаясь более не повторять ошибок, жертвы навигации тем не менее легко опознаваемы, потому что, будучи в гостях, постоянно портят мирное застолье душераздирающим криком: "Мосты! Мосты!"

7. Лидеры Петербурга делятся на семь категорий - по числу марок, пива "Балтика". Для дела лучше всего общаться с любителями "Балтики N 3" ("классическое"), для души - с поклонниками "Балтики N 4" ("оригинальное").

8. Лидеры Петербурга делятся на две партии - тех, кто пьет местную водку "Синопская", и тех, кто предпочитает местную водку "Пятизвездочная" ("буховые пижоны!").

9. На Смоленском православном кладбище Васильевского острова расположена часовня Ксении Петербуржской. Совершенно неизвестно, когда и почему это произошло, но петербуржанки свято верят, что Ксения Блаженная помогает в любовных делах. Единственная святая, сочувствующая нашим маленьким слабостям, собирает вокруг своей усыпальницы сотни заплаканных дам всех возрастов, которые затыкают щели часовни душераздирающими записочками. Борьба служителей культа с массовым женским безумием к успеху не привела. Пораскинув умом в видах дохода, смирились. Самое любопытное - говорят, что благая Ксения в самом деле вроде бы и помогает. Судя по количеству счастливых браков в Петербурге - не часто.

10. В кинотеатре "Аврора", что на Невском проспекте, два года шел фильм "Утомленные солнцем".

11. Среднестатистическое количество солнечных дней в году по Петербургу - 60.

12. Петербург первым откликнулся на мысль о захоронении на своей земле как мумии Владимира Ильича Ленина, так и останков царской семьи Николая

II. Петербург готов похоронить всех.

13. После смерти Бориса Пиотровского "Эрмитаж" возглавил его сын Михаил. Восстановление конституционной монархии, таким образом, началось в скромных и символических масштабах, но в Петербурге.

14. Самому молодому преподавателю Санкт-Петербургской академии художеств - 62 года.

15. Удельные озера, любимое место отдыха трудящихся Петербурга, загажены чуть-чуть меньше, чем Серебряный бор, любимое место отдыха трудящихся Москвы.

16. Иностранец может быть уверен: все петербуржцы знают, куда и как проехать. Свинцовая бледность, покрывающая лицо петербуржца при этом вопросе, и глубокая задумчивость, овладевающая им, продиктованы исключительно стремлением к совершенству. Вызванный к действительности из летаргического сна, он просто хочет выдать наилучший вариант ответа.

17. Старушки, предъявляющие в транспорте удостоверение с надписью "блокадный ребенок", до сих пор используют соль, спички и стиральный порошок, закупленные в 1990 году.

18. Ни одному петербургскому театральному критику не понравился спектакль московского театра "Ленком" "Варвар и еретик".

19. Новые памятники, воздвигаемые в Питере, носят щегольски-остроумный характер: это божественная шутка Резо Габриадзе, памятник чижику-пыжику на Фонтанке, во-первых, и памятник носу майора Ковалева на Вознесенском проспекте, во-вторых.

20. Петербургский актер Игорь Скляр в минуту вдохновения изобрел гениальный афоризм, под сенью которого и живет местная интеллигенция. Афоризм звучит следующим образом: "Не пить - это так же прекрасно, как пить". Гениальность афоризма в том, что вместо глагола "пить", можно поставить любой другой.

21. И последнее: дорогие товарищи, цены на квартиры в Петербурге в среднем в два с половиной раза ниже, чем в Москве.

Трактат. Рассуждения третье, четвертое и пятое

Femina sapiens

Татьяна Москвина, журнал «Искусство кино» № 4 1998

Трактат. Рассуждения первое и второе

Femina sapiens

Татьяна Москвина, журнал «Искусство кино» № 4 1998

Рассуждение первое. О ранней славе и ранней смерти

Впервые я узнала о Ренате Литвиновой из статьи Д.Горелова (журнал "Столица", 1992, N. 44). Статья начиналась словами: "Она умрет скоро". Поскольку автор текста описывал далее некий образ, ему, очевидно, драгоценный, фраза эта становилась все более загадочной. "Все женщины половинки, а она целая. Ей ничего не надо" (с. 53). Казалось бы, плачевна именно участь "половинок", вечно ищущих и вечно разочарованных, а этой, единственной на белом свете "целой", которой "ничего не надо", жить бы в свое удовольствие припеваючи. Нет, автор с самого начала заявляет (или заклинает?) о ее скорой смерти. Прямо-таки иллюстрация к уайльдовской "Балладе Рэдингской тюрьмы": "Ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал, один - жестокостью, другой - отравою похвал, коварным поцелуем - трус, а смелый - наповал"…

Поскольку на момент 1992 года мне решительно ничего не было известно о Литвиновой, я запомнила лишь эту удивившую меня странность: никакими излишествами поэтического воображения нельзя было извинить подобное заявление в журналистской статье, посвященной реальному современнику. Раздавать жизнь и смерть позволительно разве что писателям, придумывающим своих героев. Однако первый теплый ветерок грядущей литвиновской славы уже повеял. Перефразируя известный афоризм из рязановского "Зигзага удачи", можно сказать: ранняя слава, конечно, портит человека, но отсутствие славы портит его еще больше: "В согласье с веком жить не так уж мелко. Восторги поколенья - не безделка" (И.В.Гете); обоюдоострый и эмоционально подвижный контакт с современниками - главное зерно всякой славы - выращивает на почве индивидуального существования образцы общепонятные и общезначимые. И Литвинова, сама по себе живущая, уже принята в общее сознание - любя, презирая, восхищаясь, недоумевая, смеясь, отвергая, но мы этот образ признали и с ним живем.

Рената Литвинова мифологически наследовала, конечно, роль Беллы Ахмадулиной - соединение таланта, красоты, присутствия в свете, бурной личной жизни и ранней славы - с поправкой на времена и индивидуальность. Ахмадулину, кстати, порывались снимать в кино - у Ларисы Шепитько, в частности, были такие идеи - и не случайно: современники жаждали запечатлеть свой идеал осознанной женственности, Femina sapiens. Зачарованный взгляд, ломкие жесты, удивленная певучая интонация, повадки мнимой беззащитности, даже раскосые татарские глаза - все совпадает; существенная разница не в том, что одна писала и пишет стихи, другая - киносценарии, это можно вынести за скобки под заглавием "Некий дар слова", разница в том, что никто из друзей и приятелей Ахмадулиной никогда - в страшном сне не приснится! - не начал бы свою статью о ней словами "она умрет скоро"…

В этом смысле шестидесятников смело называю молодцами: свою Фемину сапиенс они более-менее уберегли; проклятья разочарованной любви и обвинения в связи оной Фемины с нечистой силой доходят до нас уже с того света - я имею в виду, разумеется, дневники Юрия Нагибина, где Ахмадулина фигурирует под красноречивым псевдонимом Гелла. А так дружеская порука была крепка и дожила до наших дней (в виде дружеских премий хотя бы).

Литвинова вроде бы тоже появилась в составе некоей когорты, призванной осуществлять новое кино новой России; когорта, однако, не была объединена ни общим противостоянием, ни общим вместестоянием, не имела ни этических, ни эстетических общих идей: почти что сразу сказка начала сказываться про индивидуальные подвиги. По-настоящему "открыла" Литвинову Кира Муратова, а не друзья по ВГИКу. На товарищескую солидарность сверстников Литвиновой рассчитывать не приходится: более чем кто бы то ни было из них она нуждается в "удочерении", в том, чтобы из своего космически-космополитического пространства попасть в лоно традиции, и намечающийся союз с Муратовой и Хамдамовым (он пригласил ее участвовать в совместном проекте) здесь закономерен и понятен.

Странное время нашло не менее странную героиню для своих забав: для кино, которое никто не видит, красивых толстых журналов, которым не о чем писать, фестивалей, где некому давать призы за женские роли, презентации, где не о чем говорить… Для существования в подобном "городе Зеро" таланта, в общем, не требуется, да он там и есть редкий гость. Блюдя имидж "хорошо сделанной женщины", Литвинова и так была бы видным персонажем московской тусовки; но она не персонаж, а автор - это уже слишком, чересчур! Хороший современник - мертвый современник; а живые вечно путаются под ногами, опровергая сочиненные о них красивые схемы.

"Она будет жить долго", - написала бы я с удовольствием, но истина в том, что она будет жить столько, сколько ей отпущено Провидением.

Рассуждение второе. О действующих лицах

Рената Литвинова пишет сценарии, населенные почти что одними только женщинами, описанными также по-женски. Вот, к примеру, отрывок из сценария "Принципиальный и жалостливый взгляд Али К.", письмо Али к какому-то Мише: "Сейчас я опять бегала на почту и звонила тебе, но там никто не подходил, тогда я поговорила с бабушкой, но это неинтересно. Да, я по тебе очень скучаю и тоскую, что ты там один или делаешь что-то не так, плохо ешь или грустишь и, не дай Бог, заболел. А сегодня я не спала полночи, был страшный ветер, а мы живем в просторной хорошей комнате на самом берегу. И, представь себе, по крыше кто-то быстро-быстро пробегал, легко, как черт". Обыкновенное женское дело ожидания любовных писем, тоски и скуки на тему "что ты там один", вдруг, ни с того ни с сего, озвучено легкими шагами бегающего по крыше черта. Естественно, только женщины могут знать, как бегает черт! Смутный, печальный, жалкий мир Али К., созданный бесконечной слабостью, полным неумением что-либо додумать или доделать до конца, таит все-таки свою жалкую прелесть. В нем нет тяжелой материальной пошлости деловитого и самоуверенного мужского мира, все как-то течет, льется, сквозит, неизвестно, что делать, где правда, за что уцепиться в обманчивом неверном свете мира, безразличного к слабым и неделовым. Священник в церкви, перед причастием, злобно шепчет Але К.: "Губы сотри!" - и стирает тыльной стороной руки помаду с ее губ; Судьба в образе старика, гадающего по руке, хладнокровно предсказывает близкую смерть - что чистая сила, что нечистая, все едино. Житейская некрасивость (вспомним Достоевского: "некрасивость убьет") преследует и обволакивает Алю К., будь то равнодушное идолище - мать, убогий Анрик - кавалер, нелепые подруги, неказистость нищей обстановки и скудной одежды. Какой-то тотальный "кенозис" (философский термин, обозначающий оскудение, истаивание материи). "И какой смысл всего? То есть я его не могу уловить, - говорит уже умирающая Аля. - У меня такая апатия. Но ночью мне стали сниться платья, которые я хотела бы приобрести. То я иду по солнечной улице на тонких высоких каблуках и вся обтянутая красивым черным платьем. То я на каком-то приеме, и у меня в руках бокал с чем-то вкусным, и я в длинном платье до полу, а плечи и спина открыты. И столько вариаций!"

Сочинение про Алю К. датировано 1987 годом. Стало быть, героине Литвиновой снится далекое будущее. Ей снится сама Рената Литвинова. Такая вариация.

Но каким же образом из жалкого некрасивого мира, подвластного кенозису, прорваться в иной, может, и бессмысленный, но соблюдающий хотя бы внешнюю красивость? Тот, где бриллианты - лучшие друзья девушек, а джентльмены предпочитают блондинок. Где злобное шипение церкви в адрес женщины - "губы сотри!" - уже неразличимо и неопасно.

Так, после Али К., мы переводим взгляд на безымянную медсестру из "Увлечений". Надо заметить, типажно Рената здесь - идеальная медсестра, прекрасно передающая стерильную холодную чистоту, равнодушную деловитость, самоуглубленную сосредоточенность многих представительниц данной профессии. Ирония, слегка окрашивающая детали рассказа про бедную Алю К., звучит куда громче. "Здесь в горах нашли одного повесившегося мальчика… восемнадцати лет. Говорили, что он умер из-за несчастной любви. А на солнце он не испортился, а, наоборот, сохранился - замумифицировался, долго вися. Ну, потому что пока еще нежирный был… И теперь он у нас - на кафедре патологоанатомии, в шкафу. Так странно видеть такой насмешливый финал любви". Нежирный мальчик (жирные мальчики, конечно, не вешаются от несчастной любви), насмешливо висящий на кафедре патологоанатомии, вырисовывается в речах отрешенной меланхолической красавицы в качестве очередного звена трагикомической гирлянды жутких и тем не менее отчасти комических образов. Рита Готье, в разрезанный живот которой мерзкий патологоанатом бросает окурок, неимоверное количество пистолетов и автоматов, которые приносит мифический "возлюбленный", процарапанная на живой руке линия жизни, человеческие органы в банках и ведрах… Это уже не кенозис, а гран-гиньоль. В смерти, по крайней мере, самый ничтожный человек обретает некоторую выразительность. Нелепица жизни превращается в законченную историю, которую уже можно рассказать до точки. Смысла по-прежнему нет, но есть, по крайней мере, законченность. Недоуменное лицо Литвиновой, помещенное между прохладой морга и горячкой скачек, ни в какую минуту не имеет выражения радости или довольства. Свободы еще нет, героиня ничего не делает, ничем не занята, она только говорит.

Свободу и действие женщины Литвиновой обретают в последующих новеллах - "Третий путь" (фильм по ней назывался "Мужские откровения"), "Офелия", "О мужчине". В первой героиня убивает любовника, во второй - мать, в третьей - отца. Все три новеллы имеют не описательно-бытовой, а явно иносказательный характер. К этим убийствам не стоит относиться с тяжеловесной серьезностью. Ирония царит в этих новеллах уже полновластно. Жалкий и смутный мир женской слабости преодолен, и некрасивость перестает убивать. Убивает как раз красота, освобождаясь от мучительных привязанностей. "Когда он спокойно погружается в себя, кажется, что она сейчас крикнет так, что он умрет от разрыва сердца… Она устала, хочет принадлежать самой себе, освободиться (это слово выделено крупными буквами в сценарии. - Т.М.), она уже не чувствует своего "Я", - пишет о себе героиня новеллы "Третий путь", уготовившая "ему" смерть. Освободившись от любви, героиня получает как бы в награду красивое античное пространство новеллы "Офелия", где привязанность к мужчине, раз и навсегда уничтоженная, уже не актуальна даже в предположении. "И это что, я должна вынашивать твоего зародыша? - говорит она партнеру. - Но я не хочу вынашивать твоего зародыша в себе… У меня отдельный большой план жизни". Обратившись из человека в орудие рока и ангела смерти, героиня литвиновских сценариев, наконец, счастлива.

Эта эволюция женского образа невольно напоминает мне судьбу Женщины-Кошки из "Бэтмен возвращается", сыгранную Мишель Пфайффер: когда милая нелепая секретарша, убитая своим боссом, получает от друзей-кошек новую жизнь и обращается в ловкое, хищное, безжалостное существо. Романтическое упоение от разрыва прежних связей с миром, счастье обезумевшего Монте-Кристо и свихнувшейся Жорж Санд процитировано в "Бэтмене" с веселой, игривой лихостью, включающей, правда, некоторую фантастическую мрачность в качестве дополнительной краски. Бунт же литвиновской героини отчего-то был воспринят многими как явление "правды жизни" и вызвал некий укор по вопросу о том, что убивать нехорошо, даже если тебя сильно обидели. А ведь между Женщиной-Кошкой и, скажем, литвиновской Офелией большой разницы нет. Офелия точно такое же фантастическое существо, созданное горячечной женской мечтой об Отмщении: "Аз воздам".

Сумасшедшая Офелия, оказавшаяся в мире, лишенном всякого намека на принца Гамлета, решает отомстить за всех брошенных на земле детей и за себя лично, вместо того чтобы тихо плыть в воде и цветах с улыбкой всепрощения на мертвом лице. Что ж, из адского круга женского несчастья, хорошо и крепко очерченного в творчестве Людмилы Петрушевской, нашелся какой-то выход. Мир становится четким, сюжетным, лишенным мелких деталей, законченным, внятным и довольно-таки эстетически выразительным. Офелия, задумавшая себе "отдельный большой план жизни", переходит из страдательных лиц в действительные.

И что же дальше? - спросим мы не без тревоги. Литвиновские героини обрели, кажется, полную свободу от привязанностей, потеряли почву под ногами и зависли в абсолютной пустоте. Фаине-киллеру из новеллы "Ждать женщину", к примеру, мужчины настолько ненавистны, что ей даже убивать их противно, - она страстно надеется убить, наконец, женщину. И все? И весь "большой план жизни"?

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

АЗБУКА ХОРОШЕГО ТОНА

Из книги Азбука хорошего тона автора Подгайская А. Л.

АЗБУКА ХОРОШЕГО ТОНА ОТ СОСТАВИТЕЛЯ Как-то Сократа спросили: «Что легче всего?» – «Поучать других», – ответил мудрец. «А что труднее всего?» – «Познать самого себя...» Жизнь человека многогранна и сложна. Каждый человек – это маленькая Вселенная с ее невообразимыми


ХОРОШЕГО ПАРНЯ ЧИНГИСХАНОМ НЕ НАЗОВУТ

Из книги Эссе, статьи, рецензии автора Москвина Татьяна Владимировна

ХОРОШЕГО ПАРНЯ ЧИНГИСХАНОМ НЕ НАЗОВУТ 40(74) от 3 октября 2007 // Татьяна МОСКВИНА Для чего мы воскрешаем это чудище?Единственный фильм, который может соревноваться в осеннем прокате с картиной Михалкова «12» (только за первую неделю собравшей 2 млн. у.е.), - это «Монгол» Сергея


3c. Суд парня

Из книги Рукописный девичий рассказ автора Борисов Сергей Борисович

3c. Суд парня В зале было много народу, стояла идеальная тишина. Судья спросил подсудимого:— Подсудимый Лебедев, вы подтверждаете то, что вы убили девушку?— Да, я убил её, я отомстил ей.— Подсудимый! Может, вы расскажете всё сначала.— Да, я расскажу всё по порядку. Но очень


От хорошего к плохому

Из книги Библейские фразеологизмы в русской и европейской культуре автора Дубровина Кира Николаевна

От хорошего к плохому Существует также немало БФ, чья семантика на пути от библейских текстов до русского языка претерпела весьма значительные трансформации, которые сопровождаются изменением стилистической окраски данных оборотов. Так, выражение Чаша терпения (чья, у