2. Четыре психо-логики

2. Четыре психо-логики

2.1.1. Опустошая альтернативы данному, Северянин интерпретировал оппозицию «я» vs. «не-я» так, что значением в ней наделялся лишь лирический субъект (что и побудило этого поэта учредить эго-футуризм):

Я одинок в своей задаче

И оттого, что одинок,

Я дряблый мир готовлю к сдаче…[448]

Даже если окружающая среда готова поставить себя в услужение лирическому субъекту, он аннулирует свою связь с ней:

Но, даровав толпе холопов

Значенье собственного «я»,

От пыли отряхаю обувь,

И вновь в простор — стезя моя <…>

Я изнемог от льстивой свиты,

И по природе я взалкал.[449]

2.1.2. Вразрез с Северяниным Пастернак обесценивал лирического субъекта, вменяя маркированность исключительно внешнему миру. «Я» ничтожно («Себя я не чту Никем…»[450]); истинное бытие бессубъектно («И тайну бытия без корня Постиг я в час рожденья дня: Очам и снам моим просторней Сновать в туманах без меня», 2, 141); уступка своей позиции справедливее, чем борьба за нее («Я говорю про всю среду, С которой я имел в виду Сойти со сцены, и сойду <…> Еще двусмысленней, чем песнь, Тупое слово — враг», 1, 242); у поэта не должно быть права на свое место в социуме («Напрасно в дни великого совета, Где высшей страсти отданы места, Оставлена вакансия поэта: Она опасна, если не пуста», 1, 202); не иметь никакой проявленности вовне — вот правило жизни художника («И надо оставлять пробелы В судьбе <…> И окунаться в неизвестность, И прятать в ней свои шаги…», 2, 89–90).

2.1.3. В поэзии Маяковского «я» захватывает в себя «не-я» и становится внутренне оппозитивным. В поэме «Облако в штанах» рисуется порождение чужого тела из тела лирического «я» (= садистское квазиматеринство):

И чувствую —

«я»

для меня мало.

Кто-то из меня вырывается упрямо.

(179).

Мир содержится в лирическом субъекте и по мере надобности выставляется оттуда напоказ («Война и мир»):

Вот,

хотите из правого глаза

выну

целую цветущую рощу?!

(234)

Подчеркнем отличие, существующее между лирикой Маяковского и поэзией обсессивного символизма. И там и здесь «я» скрывает в себе «не-я». У младших символистов, однако, обе эти величины самостоятельны, связаны между собой как две разные целостности (допустим, как божественное и человеческое, если вспомнить стихи Вяч. Иванова из «Кормчих звезд», приведенные в C. II.2.2.1). Что касается Маяковского, то у него «не-я» есть часть от «я».

Лирический субъект Маяковского одинок, так же как и у Северянина. Но при этом «я» в поэзии Маяковского не отрывается от внешнего окружения, что типично для Северянина, а субституирует собой социальную среду:

Я одинок, как последний глаз

у идущего к слепым человека!

(49)

Оппозиция «я» vs. «не-я» принимает в этой цитате такой вид, что лирический субъект (одноглазый среди слепых) оказывается уникальным заместителем для прочих лиц, их органом восприятия, инструментом для их выхода вовне.

2.1.4. Лирика Хлебникова, в которой «я» включается в «не-я»[451], — самый парадоксальный из всех разбираемых здесь футуристических идиолектов и потому заслуживает несколько более подробного разговора, чем три других.

Если Хлебников говорит, например: «Мы устали быть не нами!»[452], то такое высказывание предполагает, во-первых, что лирическая речь ведется изнутри некоего коллектива, поглощающего собой «я»-образ, и, во-вторых, что этому коллективу имманентна дизъюнктивность («мы» = «мы» vs. «не-мы»).

Хлебниковское «я», растворяемое в «не-я», в то же самое время составляет там вполне особую часть (ср. в приводимых ниже стихах, с одной стороны, превращение личного в надперсональное, а с другой — мотив «варяга» = чужака, пришельца):

И вместо Я

Стояло — Мы!

Иди, варяг суровый!

Неси закон и честь.

(II, 3, 306)

В качестве вовсе изолированной единицы субъект не имеет права на жизнь, он уничтожает себя. Но, кроме этого субъектного «я», заслуживающего самоказни, есть еще одно, так сказать, объектное «я», которое неистребимо и выступает в роли внешнего наблюдателя, описывающего происходящее самоубийство. В 1914 г. Хлебников заметил в дневниковых записях:

Хлебников из неумолимого презрения к себе в 101 раз бросил себя на костер и плакал, стоя в стороне (III, 5, 328).[453]

Лирический субъект Хлебникова не обладает собственной точкой зрения на мир. Чтобы обрести индивидуальную перспективу, лирическое «я» должно погибнуть, преобразоваться в «не-я»:

Я умер, я умер

И хлынула кровь

По лагам широким потоком.

Очнулся я иначе, вновь,

Окинув вас воина оком.

(I, 2, 258)[454]

Отсюда объясняется, почему Хлебников строит эпитафию, посвященную футуристу-самоубийце И. Игнатьеву, как лирическое «я»-высказывание:

И на путь меж звезд морозных

Полечу я не с молитвой,

Полечу я мертвый, грозный,

С окровавленною бритвой, —

(I, 2, 294)

и почему в другом хлебниковском стихотворении, написанном вслед за Февральской революцией, голос поэта сливается с голосом свергаемого с трона царя:

Свободы песни снова вас поют!

От песен пороха народ зажегся.

В кумир свободы люди перельют

Тот поезд бегства, тот, где я отрекся.

(II, 3, 24)

В хлебниковской модели мира агенс может быть пассивным, а пациенс — активным:

…ищет белых мотыльков

Сосны узорное бревно…

(III, 5, 42)

Поскольку хлебниковский субъект вкраплен в объектную реальность, постольку он теряет конституирующие всякого субъекта признаки, и среди них — память:

О, погреб памяти! Я в нем

Давно уж не был. Я многому сегодня разучился…;

(IV, 231)

способность к смыслопроизводству:

И да и нет речей вспорхнувших летят в ничто <…>

Летят в медовое не знаю,

Недолгое великое ничто,

Куда и тянет и зовет;

(II, 3, 146)

утилитарный ум, чье место занимает такое мышление, которое может быть сравнено лишь с воображаемым числом ?-1:

Мой отвлеченный строгий рассудок

Есть корень квадратный из Нет единицы.

(III, 5, 93)[455]

Тогда как у Маяковского мир рвется наружу из поэта, у Хлебникова универсум проникает в микрокосм лирического субъекта извне, служит внешним украшением тела поэта:

Кто череп, рожденный отцом,

Буравчиком спокойно пробуравил,

И в скважину надменно вставил

Росистую ветку Млечного Пути,

Чтоб щеголем в гости идти.

В чьем черепе, точно стакане,

Была росистая ветка черных небес,

И звезды несут вдохновенные дани

Ему, проницавшему полночи лес.

Я, носящий весь земной шар

На мизинце правой руки,

— Мой перстень неслыханных чар…

(I, 2, 256)[456]

Показывая в поэме «Журавль» бунт вещей, Хлебников разрабатывал тему, которой предстояло сделаться общефутуристической (см. D1.I.2.1.3). Своеобразие хлебниковского подхода к этой тематике станет, однако, очевидным, если обратить внимание на то, что в «Журавле» восстание объектов было ассоциировано с убийством поэта, изображенным в балладе Шиллера «Die Kraniche des Ibikus» (похоже, что «Журавль» отсылает нас не прямо к тексту Шиллера, но к переводу Жуковского — ср. однокоренные глаголы в стихах Хлебникова и Жуковского: «Und munter f?rdert er die Schritte Und sieht sich in des Waldes Mitte»[457] ? «И с твердой верою в Зевеса Он в глубину вступает леса»[458] ? «Беды обступали тебя снова темным лесом»):

О человек! Какой коварный дух

Тебе шептал, убийца и советчик сразу:

Дух жизни в вещи влей!

Ты расплескал безумно разум,

И вот ты снова данник журавлей.

Беды обступали тебя снова темным лесом,

Когда журавль подражал в занятиях повесам.

Дома в стиле ренессанс и рококо —

Только ягель, покрывший болото.

Он пляшет в небе высоко,

В пляске пьяного сколота.[459]

(I, 1, 81)

В трагедии «Владимир Маяковский» бунт вещей завершается тем, что «поэта объявляют князем» (мир переходит во владение лирического субъекта). Между тем в хлебниковской поэме взбунтовавшиеся объекты несут смерть человеку (явно) и в нем — поэту (имплицитно). Находя свое, т. е. поэтическое, «я» в «не-я», Хлебников рассматривал гибнущего человека как умирающего поэта.

2.2.1. Конъюнкция мир & книга имеет у Северянина, для которого релевантным было только данное, в том числе и данное разного рода объединительных операций, форму отрицательного параллелизма. Второй член этой конъюнкции (= знаковый универсум) упоминается в поэзии Северянина в качестве незначимого. Чтобы понять мир, нужно избавиться от знания книг:

Не мне в бездушных книгах черпать

Для вдохновения ключи <…>

Я непосредственно сумею

Познать неясное земле…[460]

Впрочем, отрицание отрицательного параллелизма переворачивает у Северянина обсуждаемое сопоставление и делает его позитивным (неверно, что мир есть книга, ? верно, однако, что книга есть мир); вот как развертывается эта негация негации в стихотворении «Стихи И. Эренбурга»:

Мне автор книгу из Парижа

Прислал в обложке cr?pe de chine.

Она была, должно быть, третьим

Его трудом, но в ней, увы,

Не удалось того мне встретить,

Что важно в небе, — синевы <…>

Мне скажут; «Небеса — не книга».

Пусть так, но книга — небеса!..[461]

2.2.2. Сообщая значимость лишь иному, зачеркивая данное, Пастернак проводил мысль о том, что для книги нет мира, что она сосредоточена на самой себе:

Книга — как глухарь на току. Она никого и ничего не слышит, оглушенная собой, себя заслушавшаяся.[462]

Если социофизическая реальность и сравнима со знаковым универсумом, тогда с таким, в котором она исчезает как реальность, — с несуществующей книгой:

Громом дрожек, с аркады вокзала.

На краю заповедных рощ,

Ты развернут, роман небывалый.

Сочиненный осенью, в дождь;

(1, 220)

с запрещенным, изгоняемым из обращения текстом:

А сверху на простор

Просился гор апокриф;

(2,16)

с сочинением, прочитанным до конца и к тому же возвещающим конец того, кто его читает:

Но книга жизни подошла к странице,

Которая дороже всех святынь.

Сейчас должно написанное сбыться,

Пускай же сбудется оно. Аминь.

(2,86)

Объединимость мира с книгой преподносится Пастернаком как чудо, аномалия, отклонение от естественного порядка вещей:

Я видел, чем Тифлис

Удержан по откосам <…>

Он был во весь отвес,

Как книга с фронтисписом,

На языке чудес

Кистями слив исписан.

(2,15)

2.2.3. В поэзии Маяковского, где иное врастает в данное, книга составляет часть мира, жизненного обихода. Книга мира — это вывеска:

Читайте железные книги!

(41)

Текст, порабощенный социофизической средой, имеет лишь практическую функцию, утилитарен:

А себя, как я, вывернуть не можете,

чтобы были одни сплошные губы!

Приходите учиться <…>

Которая губы спокойно перелистывает,

как кухарка страницы поваренной книги.

(175)

2.2.4. Постоянное стремление Хлебникова вмещать данное в иное, вело его к представлению о том, что мир интегрирован в книге. Хлебниковская парадигма мотивов мир-книга была исчерпывающим образом описана в статье А. А. Хансен-Лёве[463], откуда мы заимствуем приводимые ниже примеры.

По Хлебникову, природные элементы располагаются на страницах мировой книги:

Эту единую книгу

Скоро ты, скоро прочтешь!

В этих страницах прыгает кит

И орел, огибая страницу угла,

Садится на волны морские, груди морей,

Чтоб отдохнуть на постели орлана, —

(II, 3,69)

а наше восприятие реалий подобно чтению сообщений:

И я забыл прочесть письмо зари;

(I, 2, 238)

А ветер — доставит записку.

На поиск! На поиск!

Пропавшего солнца;

(I, 1, 285)

Толстый священник сидел впереди,

Глаза золотые навыкате,

И книгу погоды читал.

(II, 3, 141)

Мир развертывается во времени, записываясь в книгу; космос размещается на книжной полке:

Как грустен этот мир.

Время бежит — перо писарей <…>

Ах, если б снять с небесной полки

Созвездий книгу,

Где все уж сочтено.

(II, 3, 263)

Мир-в-книге — сам себе автор, писатель и его творение в одно и то же время:

Почерком сосен

Была написана книга песка,

Книга морского певца.

(II, 3, 357–358)

У рыбы есть тоже Байрон или Гете

И скучные споры о Магомете!

(III, 5, 46).

О Достоевский — мо бегущей тучи!

О Пушкиноты млеющего полдня!

Ночь смотрится, как Тютчев,

Замерное безмерным полня.

(I, 2, 89)

Последнее четверостишие представляет для нас особенный интерес, поскольку в нем Хлебников четче, чем где-либо еще, сформулировал свою общую логико-смысловую программу: потустороннее («замерное») бесконечно («безмерно»), не оставляя никакого места посюстороннему.

2.3.1. Последовательность «из жизни — смерть» развертывается Северяниным с тем, чтобы так или иначе опустошить импликат, ее конечный пункт:

Меня положат в гроб фарфоровый,

На ткань снежинок Яблоновых,

И похоронят (…как Суворова…)

Меня, новейшего из новых <…>

Всем будет весело и солнечно,

Осветит лица милосердье…

И светозарно, ореолочно

Согреет всех мое бессмертье![464]

В другом стихотворении («И рыжик, и ландыш, и слива») Северянин распространяет мысль об аннулируемости смерти на все сущее:

Все в мире приходит к гробам <…>

Мы все, будет время, погибнем <…>

Но помни: Бессмертное — живо!

Стремись к величавой мечте![465]

2.3.2. В разительном контрасте с Северяниным Пастернак интерпретирует смену жизни смертью так, что рисует конец лирического субъекта уже наступившим, уже испытанным до прихода действительного конца. Авторефлексируя, лирический субъект Пастернака покидает сферу жизни:

Я в мысль глухую о себе

Ложусь, как в гипсовую маску.

(2, 189)

Порождение текста означает гибель его автора:

О, знал бы я, что так бывает,

Когда пускался на дебют,

Что строчки с кровью — убивают,

Нахлынут горлом и убьют!

(1,366)

Стихотворный текст описывает агонию лирического «я» (ср. цитировавшееся выше стихотворение «В больнице»), представляет собой прощание поэта с жизнью («Август») или призывание им скорейшей гибели:

Рослый стрелок, осторожный охотник,

Призрак с ружьем на разливе души! <…>

Целься, все кончено! Бей меня влет.

(1, 212)

Нужно, однако, учитывать, что мотив жизни берется Пастернаком и вне связи со смертью (например, в сборнике «Сестра моя — жизнь») и в этом своем качестве требует специального разбора, который мы здесь не будем производить.

2.3.3. Психо-логика, свойственная Маяковскому, понуждала его видеть в смерти одно из интегративных слагаемых жизни. Смерть неотменяема (в этом Маяковский расходится с Северяниным), но вместе с тем она не ведет к тому, что мертвое выкидывается из жизненного хозяйства. Мертвый поэт подобен в последних стихах Маяковского («Во весь голос») «римскому водопроводу», уцелевшему до «наших дней». В поэме «Человек» самоубийца может вернуться в мир живых, стать его частью. К тому же и мир мертвых, куда поначалу попадает покончивший с собой лирический субъект, ничем не отличается от среды, где обитают живые:

Здесь,

на небесной тверди

слушать музыку Верди?

(259)

Жизнь завершаема, но это — не полный ее конец. В стихотворении «Чудовищные похороны» Смех, как это ни парадоксально, еще участвует в самопогребении:

Смотрите: в лысине — тот —

это большой, носатый

плачет армянский анекдот.

Еще не забылось, как выкривил рот он,

а за ним ободранная, куцая,

визжа, бежала острота.

Куда — если умер <Смех. — И.С.> — уткнуться ей?

(98)[466]

2.3.4. Как мы уже могли наблюдать на примере сценки Хлебникова «Мирсконца», жизнь у него выводится из смерти (детство героя здесь следует за старостью)[467]. Функция поэта, с хлебниковской точки зрения, — вкладывать живое в того, кто уже умер:

Мой разум, точный до одной энной,

Как уголь сердца, я вложил в мертвого пророка…

(II, 3, 95)

В мертвой голове поэта (в «черепе») слова и мысли оживают, приходят в движение, обретают творческую энергию:

Мой череп — путестан, где сложены слова,

Глыбы ума, понятий клади <…>

Рабочие, завода думы жители,

Работайте, косите, двигайте!

Давайте им простор, военной силы бег

И ярость драки и движенье.

(IV. 187)

Живое происходит на свет из мертвого. Женский организм, дающий жизнь, — это тело террористки, сеющей вокруг себя смерть:

В каждой женщине Засулич.

(I, 2, 293)

Живое теряет свое главенство в целом мире и попадает в подчинение неживому:

Свершился переворот. Жизнь уступила власть

Союзу трупа и вещи.

(I, 1, 81)

Если карнавальная комика с ее контрапозитивной логикой выражает себя, среди прочего, в фигуре «рождающей смерти» (М. М. Бахтин), то для Хлебникова, как раз наоборот, комичной кажется нормальная для обыденного сознания импликация «из жизни — смерть». В «Зангези» газетное сообщение о самоубийстве заглавного героя, затравленного врагами, отнесено в разряд дурной «шутки»:

                 ВЕСЕЛОЕ МЕСТО

     Двое читают газету.

     Как? Зангези умер!

     Мало того, зарезался бритвой.

     Какая грустная новость! <…>

Зангези (входя)

     Зангези жив,

     Это была неумная шутка.

(II, 3, 367–368)

Раз живое выводимо из мертвого, умирать должна именно Смерть, но ради новой своей жизни — ср. концовку драмы «Ошибка смерти»:

Барышня Смерть: Я пью, — ужасный вкус. Я падаю и засыпаю. Это зовется ошибкой барышни-Смерти. Я умираю <…>

Барышня Смерть (подымая голову): Дайте мне «Ошибку г-жи Смерти». (Перелистывает ее.) Я все доиграла (вскакивает с места) и могу присоединиться к вам. Здравствуйте, господа!

(II, 4, 257–258)

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

А как насчет логики?

Из книги Каменный век был иным… [с иллюстрациями] автора Дэникен Эрих фон

А как насчет логики? Самый сильный отклик мудрые изречения находят в пустых головах. В пустых усыпальницах — тоже. Поэтому возникает резонный вопрос: а был ли Ньюгрэндж усыпальницей? Идея о том, что это — древняя усыпальница, на страницах специальной научной литературы


Четыре страницы предисловия

Из книги Природы краса автора Санжаровский Анатолий Никифорович

Четыре страницы предисловия Русский профессор-лесовод Фёдор Арнольд так писал более ста лет назад:«Мы в такой жe степени не можем жить без леса, в какой не можем обойтись без воды, земли, огня и воздуха, в какой мы не можем жить без хлеба. Лес – раб многих поколений. Он не


ГЛАВА XIV. Царьград Центральность местоположения Константинополя. — Его четыре названия и четыре эпохи его истории. — Права на Константинополь. — Что такое историческое право? — Константинополь есть res nullius. — Кому обладание Константинополем всего полезнее? — 1) Ахиллесова пята России. — 2) Вели

Из книги Россия и Европа автора Данилевский Николай Яковлевич


Четыре лица Аль Капоне

Из книги Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона» автора Каспи Андре


ЧЕТЫРЕ КОРОЛЕВСТВА

Из книги Пикты [Таинственные воины древней Шотландии (litres)] автора Хендерсон Изабель


Четыре стихии в человеке

Из книги Русский Эрос "Роман" Мысли с Жизнью автора Гачев Георгий Дмитриевич

Четыре стихии в человеке Какая разница, когда я сел? Ну пусть в 11 — будто для умозрения есть время… Умозрение — житель вечности, и сейчас мы туда прейдем — только отрясем прах — не прах, а искры злобы (ибо она — огненна)Ночью проснулся и среди многого думал о своем составе


От логики к массовому социальному действию

Из книги Россия: критика исторического опыта. Том1 автора Ахиезер Александр Самойлович

От логики к массовому социальному действию Конструктивная напряженность, будучи движущей силой воспроизводства, тем самым выступает не только как культурный, но и как социальный феномен, не только как логика, но и как воспроизводственный процесс. Дуальные оппозиции


2. Четыре задания антихриста…

Из книги «Крушение кумиров», или Одоление соблазнов автора Кантор Владимир Карлович

2. Четыре задания антихриста… Антихрист выполняет — судя по священным текстам и по соображениям религиозных мыслителей разных веков — по меньшей мере четыре задания: 1) захват власти и установление деспотии; 2) гонение на христиан — и не просто на христиан, а на


Глава 6. Четыре звука

Из книги Громкая история фортепиано. От Моцарта до современного джаза со всеми остановками автора Исакофф Стюарт

Глава 6. Четыре звука Все пианисты, профессионалы и любители, использовали доступную им музыку; между тем фортепианный репертуар расширялся год за годом, и этот процесс продолжается до сих пор. Композиторы и сейчас не устают исследовать бесконечные возможности


В защиту логики Заметки национал-лингвиста

Из книги Статьи. Эссе (сборник) автора Лукин Евгений Юрьевич

В защиту логики Заметки национал-лингвиста Памяти Зенона из Элеи 1.В пятом веке до Рождества Христова философ Зенон Элейский предложил вниманию древнегреческой общественности несколько апорий (логических затруднений), из коих следовало, что движение теоретически


Четыре удвоения

Из книги Два лица Востока [Впечатления и размышления от одиннадцати лет работы в Китае и семи лет в Японии] автора Овчинников Всеволод Владимирович


Четыре Евангелия

Из книги Над строками Нового Завета автора Чистяков Георгий Петрович

Четыре Евангелия У каждого, кто открывает Новый Завет, возникает вопрос: почему Евангелий четыре? Почему одна и та же история изложена в Священном Писании четыре раза? Евангелие от Иоанна, правда, несколько отличается от трех предыдущих. А вот первые три Евангелия во


«Четыре смертные ступени…»

Из книги С секундантами и без… [Убийства, которые потрясли Россию. Грибоедов, Пушкин, Лермонтов] автора Аринштейн Леонид Матвеевич


Цвета женской логики

Из книги Символика цвета автора Серов Николай Викторович

Цвета женской логики Давно уже замечена много бо?льшая восприимчивость к цветам женщин, чем мужчин. И не только из-за большей эмоциональности первых. Душа женщины раскрывается в цвете, поскольку слова ее предназначены для общества. А оно может и осудить ее душу. И даже