Случайность и игра: новые концепты в искусстве рубежа веков

Случайность и игра: новые концепты в искусстве рубежа веков

В конце XIX века философы, исследующие проблемы сознания, — такие, как Уильям Джеймс и Анри Бергсон, и наиболее радикальные психологи — такие, как Зигмунд Фрейд, — приходят к выводу о том, что не только человеческое восприятие, но и сознание не являются цельными, состоят из отдельных вспышек-осознаний, на которые оказывают огромное влияние эмоции и бессознательные импульсы, отчужденные от «дневной» человеческой субъективности.

В литературе подобную концепцию субъекта первым выразил их современник, французский поэт Стефан Малларме — в поэме «Бросок игральных костей никогда не отменит случая» («Un Coup de D?s Jamais N’Abolira Le Hasard», 1897), ставшей важным событием в истории новой европейской литературы.

Малларме чутко уловил проблематику фрагментации сознания, все более обострявшуюся в городе конца XIX века и концептуализированную наиболее чуткими философами и искусствоведами. Он первым нашел эстетические средства не только для того, чтобы ее выразить, но «переиграть», превратить ее в творческую силу. В манифестарном предисловии Малларме объяснял, как нужно читать его поэму:

Свободное пространство [в этом произведении] появляется на бумаге всякий раз, когда образ исчезает из поля зрения или возвращается, обогащенный другим образом, и из-за того, что здесь нет соразмерно звучащих отрезков, нет регулярного стиха как такового — скорее, призматические преломления и отражения некой Идеи, которые возникают только на миг, пока длится их роль в той или иной духовной мизансцене, — то сам текст и определяет постоянно меняющееся расположение строк в зависимости от их приближения или удаления от скрытой сквозной нити и соответственно с требованиями правдоподобия. Что же касается собственно литературных преимуществ, если можно так выразиться, заключенных в графическом отображении расстояний между словами или группами слов, в сознании отделенных друг от друга, то они (расстояния), как мне представляется, ускоряют или замедляют ритм произведения, делают его более отчетливым и образуют целокупное видение страницы, ибо последняя предстает как самостоятельная единица текста, подобно тому как в других случаях таковой служит стих или совершенная строка. Сюжет появляется и мгновенно исчезает, благодаря динамике изложения, подчиняясь дроблению магистральной фразы, обозначенной в заглавии. Короче говоря, все происходит как бы гипотетично; повествовательные приемы избегаются. […] Различные типографские шрифты, выделяющие основной, вторящий и побочные мотивы, регулируют декламацию; устремленность строк вверх или вниз подсказывает соответственное повышение или понижение интонации[177].

В действительности единицей чтения «Броска костей» была не страница, а страничный разворот, что еще ближе к идее монтажа, потому что каждая страница в этом случае выступает как отдельный кадр, а разворот — как монтажный стык. Приведу один из таких разворотов:

тревожной

                    искупительной и выстраданной

                                                                      немой

                                                                                                                насмешки

                                                                                                                               как

                                                                                                                                        ЕСЛИ БЫ

Величественный и головокружительный                                     плюмаж

             над незримым челом

          то высвечивает

                                 то затемняет

маленькую сумрачную фигуру                                                   возникшую из волн

словно гибкая сирена

                                                                                                                            когда пробил

                                                                                                                                                час

нетерпеливым ударом раздвоенного                                          хвоста

                                                                                                         развеять

                                                                                                    в тумане

                                                                                                              этот замок

                                                                                                                        мнимую твердыню

                                                                                                                 которая поставила

                                                                                                                    предел бесконечному

(Перевод с фр. М. Фрейдкина[178])

Одно из наиболее значимых эстетических открытий, сделанных Малларме в этой поэме, — визуальная, графическая демонстрация встреч смысловых явлений в мире как проявления случайности и игры отчужденных от человека сил — и самого человека с этими силами (ср. название поэмы). Философ Ален Бадью, анализируя поэму Малларме, показал, что в ней создан образ абсолютного события, двумя выражениями которого являются упомянутое в тексте кораблекрушение и бросок костей[179]. Напомню, что Э. Блох в своих зрелых работах («Наследие нашего времени», 1935, и др.) тоже говорил об использовании монтажа как об игре. Можно сказать, что Малларме открыл потенциал не существовавшего еще метода.

Мотивы игры и случайности оказались впоследствии одним из ключевых для идеи монтажа во всем мире, но в революционной России — в наименьшей степени[180]. Впрочем, С. Эйзенштейн в 1937 году указал на переклички между поэтикой Малларме и эстетикой монтажа[181].

В искусстве 1910-х годов была одна группа, в наиболее радикальной форме выразившая связь эстетики монтажа и представления о случайности творчества, — уже упомянутые дадаисты, но здесь более значимой была не берлинская, а цюрихская ветвь движения. Тристан Тцара и Ханс Арп создавали свои визуальные и литературные произведения на основе произвольной, «нечаянной» комбинации элементов. Тцара в «Манифесте дада о немощной любви и горькой любви» (9 декабря 1920) призывал вырезать из газеты отдельные слова и вслепую доставать их из сумки, чтобы составить дадаистическое стихотворение[182]. (Берлинские дадаисты, в отличие от цюрихских, остро осознавали свое искусство как политически ангажированное[183].) Живший в Ганновере Макс Эрнст писал: «…техника коллажа есть систематическая эксплуатация случайного или искусственно спровоцированного соединения двух или более чужеродных реальностей в явно неподходящей для них среде, и искра поэзии, которая вспыхивает при приближении этих реальностей»[184].

В тогдашнем изобразительном искусстве подчеркивание мотива случайности могло сочетаться с демонстрацией нарочито рукодельного, «кустарного» происхождения объекта: ср. коллажи дадаистов и кубистов, в том числе и русских, с использованием газет, билетов, обрывков нот и объемных предметов, прикрепленных к холсту[185].

В России не было «своего» дадаизма, однако в 1910-е годы интерес к случайности и произвольности образов усиливается у представителей разных направлений авангарда[186]: ср., например, сборник стихотворений поэта-футуриста и режиссера Игоря Терентьева «17 ерундовых орудий» (Тифлис, 1919), в котором используются монтажные методы. На дадаистов и, возможно, на Малларме[187] ориентировался поэт, переводчик и теоретик искусства Иван Аксенов в своем недооцененном стихотворении «Мюнхен» (1914). Оно основано на коллажировании фраз, разбросанных по странице, и использовании неизмененных или переиначенных цитат (в цитируемых ниже фрагментах «Отчего не медное отворять?» — ср. «Иисус же глаголаше: Отче, отпусти им: не ведят бо что творят…» (Лк. 23: 34, церк. — слав. текст)). Стихотворение Аксенова представляет мир как основанный на случайности, одновременно воспринимаемый иронически и пугающий. Чтобы показать эстетический метод Аксенова, основанный на сочетании разнородных фрагментов с постоянными лейтмотивами, приведу здесь обширную цитату из этого стихотворения:

               Гд? это сердятся турники?

               Сколько морщинъ въ этой улыбк?!

               А бешенные пауки

               Шевелятъ робко

               М?ловой милый лунь для луны

       Проявлять ли теперь этотъ негативъ?

НЕИЗБ?ЖНО!

потому что только воздухъ была п?сня

         (Несмотря на совершенно невыносимую манеру отдельной прислуги

         отворять, въ отсутствiи, окна въ улицу)

Н?тъ! Н?тъ! Н?тъ! Н е   п о з д н о

И в?сть еще дрожитъ.

И не будет тею? никакого сахара

Пока не уберутъ, не утолкутъ трутъ

Растоптанные войной надъ землей озими

Жалооконное

               О горестной дол?,

               О канифол?,

               О каприфол?

                           Безграалiе на гор?.

И не видно ни краю, ни отдыха

Ахъ! не хватило красна вина

                           Кто, г-спода, вид?лъ многоуважаемаго архитриклина?

                           Ясно разваливается голова на апельсинныя доли;

То говорунъ далъ отбой:

               Подъ тучей ключъ перевинченъ

               И когда падаютъ деньги —

                                                  звонокъ

               Когда падаетъ палка —

                                                  стукъ

               Когда падаетъ……

                                                  Нљтъ!

                    Полая поляна

                    Палево б?ла

                    Плакала былая

                    Плавная пила.

                                      Кириллицей укрыть

                                      Кукуя вид?лъ?

НЕИЗБ?ЖНО!

И перебросился день.[188]

Написавший это стихотворение (и несколько аналогичных) Иван Аксенов впоследствии стал не только поэтом, но и видным киноведом, адептом авангардного кино и автором первых русских монографий о Пикассо и Эйзенштейне[189]. По-видимому, за его творческой эволюцией, среди прочего, стоит устойчивый интерес к монтажу.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

38. Новые направления в искусстве

Из книги История культуры автора Дорохова М А

38. Новые направления в искусстве К концу XIX в. начинают складываться новые направления в искусстве:1) символизм;2) натурализм;3) импрессионизм.Для символизма характерна передача образов с использованием различных символов. В литературе яркими представителями


ИГРА, ИГРА-ДЕЙСТВО, ЛИЦЕДЕЙСТВО

Из книги Повести о прозе. Размышления и разборы автора Шкловский Виктор Борисович

ИГРА, ИГРА-ДЕЙСТВО, ЛИЦЕДЕЙСТВО Мы расходуем нашу энергию по большей части на повторение действий, которые мы и другие уже множество раз совершали в прошлом. Похоже, цель жизни заключается в обеспечении того, чтобы завтрашний день точь-в-точь дублировал день сегодняшний.


3.1. Языковые процессы рубежа XX–XXI веков и тексты массовой литературы

Из книги Коллективная чувственность. Теории и практики левого авангарда автора Чубаров Игорь М.

3.1. Языковые процессы рубежа XX–XXI веков и тексты массовой литературы В.Е. Хализев интерпретирует массовую литературу как одно из ключевых понятий литературоведения, составляющих понятийно-терминологический аппарат последнего [Хализев 1999:11]. Он подчеркивает


Три рубежа

Из книги Вкусы Бразилии автора Столс Эдди


Выставки искусства рубежа XIX и XX веков

Из книги С секундантами и без… [Убийства, которые потрясли Россию. Грибоедов, Пушкин, Лермонтов] автора Аринштейн Леонид Матвеевич

Выставки искусства рубежа XIX и XX веков «Мир искусства» (1999) – Серов, Куинджи, Врубель, Айвазовский, Левитан, Шишкин, Сомов. Художники классического русского авангарда набрали на этой выставке в сумме 6,9 % предпочтений.«В. Серов» (2005–2006) – Серов, Айвазовский, Репин, Врубель,