«А та, что сейчас танцует, непременно будет в аду»

«А та, что сейчас танцует, непременно будет в аду»

120-летия Черубины де Габриак, родившейся 12 апреля 1887 года в Петербурге и умершей 41 год спустя в Ташкенте от рака печени, никто не заметил. Все нормально — ценность культуры как таковой сегодня никем не оспаривается вслух, но только потому, что сегодня вообще вслух ничего не делается. А в душе все, кажется, давно уже понимают, что от стихов ничего не зависит, и авторы их чаще всего люди неприятные.

В случае с Елизаветой Васильевой (в девичестве Дмитриевой) так оно и было. Она была человек больной, изломанный и очень много врала. Это была естественная, необходимая ей среда. Есть старый театральный анекдот про трагика Эдмунда Кина: одна поклонница пригласила его на ночное свидание и пожелала, чтобы он пришел к ней в образе Гамлета. Он был изысканно-томен и неутомим. Тогда она пожелала видеть его в образе Отелло — он был мавритански-жесток и неутомим. Ей захотелось попробовать Макбета — он был сладострастно-коварен и опять же неутомим; но когда ей, наконец, пришла фантазия позвать реального Кина — Кин с грустью признался, что он импотент. Это, конечно, байка, но хорошо придуманная: есть особый род творцов, ни на что не способных в собственном качестве, но творящих чудеса от чужого имени. Собственные стихи Елизаветы Васильевой за небольшими исключениями хороши, но обыкновенны. Но вот то, что она делала, входя в роли, — будь то ревностная католичка и роковая красавица Черубина, русская затворница в скиту, молодая испанка Эрна или высланный из Поднебесной китайский лирик Ли Сян Цзы, — далеко выходит за пределы обычной стилизации. Есть люди-роли, люди, ломающие свои и чужие биографии по литературным законам, стирающие грань между жизнью и искусством, делающие это зачастую весьма дурновкусно, — но это условие их существования, и следы этого существования драгоценны.

Она мучила возлюбленных, потому что росла болезненной и некрасивой, много читала, еще больше мечтала и все время мучилась. В ее биографии правду уже не отделишь от вымысла: она любила рассказывать о себе страшное. Как в девять лет ослепла на полгода, как в тринадцать отдалась любовнику матери (с ее ведома!), как ее брат ножом вырезал кресты на лицах евреев, как заживо сгнила от заражения крови ее сестра, а сама Лиля в это время пила шампанское с ее мужем и хохотала — муж через два часа застрелился; все это, в общем, могло быть — в «серебряном веке» и не такое бывало. Инцесты, истерики, спиритизм, странничество, сектантство — «тридцать три уродства», перефразируя Зиновьеву-Аннибал, тоже, кстати, не пуританку. Лиля любила Макса Волошина и Николая Гумилева — и не хотела выбирать между ними; Гумилеву она ломала пальцы и говорила дерзости, Максу целовала ноги и называла богом, потом фактически стравила их между собой, потом порвала с обоими. Гумилев стал говорить о ней гадости и раскрыл мистификацию, которую они с Волошиным запустили в журнал «Аполлон» осенью 1909 года: Лилю-хромоножку, учительницу со странными стихами, никто не принимал всерьез, а в придуманную ею красавицу Черубину, затворницей живущую в Петербурге, влюбилась вся символистская молодежь. Гумилев эту сказку разрушил, Волошин дал ему пощечину и получил вызов — стрелялись на Черной речке. Волошин выстрелил в воздух. Гумилев прощать не умел, но промахнулся. Разошлись без примирения. Волошин потерял в снегу калошу — после чего Саша Черный прозвал его Ваксом Калошиным; такой уж был человек Макс — какие бы роковые страсти его ни сотрясали, все выходило смешно и неловко. Может быть, потому, что он был толстый.

После Черубины Лиля Дмитриева вышла замуж за гидролога Васильева, объездила с ним всю Среднюю Азию, продолжала писать, почти не печаталась. После революции она оказалась в Екатеринодаре, где познакомилась с Самуилом Маршаком и вместе с ним организовала детский театр — так он впервые стал писать про детей; сама Васильева писала прелестные грустные драматические сказки по мотивам Уайльда и Андерсена, двух великих мистификаторов, — а Маршаку она подсказала идею «Кошкина дома». Тили-бом, тили-бом, загорелся кошкин дом. Думаю, все они тогда чувствовали себя примерно так — была Кошка, глуповатая, кокетливая, истеричная, но добрая и гостеприимная. Дом ее сгорел, и теперь все, кто у нее пировал, не пускают ее на порог. Революцию все люди «серебряного века» воспринимали как расплату. И многим из них — начиная с Ахматовой, предрекавшей «трус, мор и затменье небесных светил» с начала империалистической войны, — казалось, что это возмездие ими заслужено.

Петербурга она по возвращении не узнала: «Я вернулась, я пришла живая, только поздно — город мой убит». Трудно было узнать и ее, большелобую и большеглазую девочку со странными фантазиями: теперь это была смуглая, сухощавая, молчаливая женщина с короткой стрижкой. Не играть она не могла — и стала играть в антропософию, в религиозные кружки, где изучали Штайнера и разыгрывали мистерии. В 1927 году разгорелось знаменитое «антропософское» дело, заодно посадили всех масонов и розенкрейцеров — невиннейшей игре приписали антисоветский характер и выслали всех на три года кого куда. Васильевой достался Ташкент. Там она и умерла год спустя, оставив цикл изгнаннической лирики «Домик под грушевым деревом» и отослав Волошину десяток сдержанных, но невыносимо грустных писем.

Безусловно, она была не самым сильным поэтом «серебряного века» — но самым типичным. На ее-то примере и видно, как они все заблуждались, призывая расплату на свои несчастные головы. Им всем казалось, что они грешат — действительно. Блок проклинал пошлость бесконечной игры в жизнь, ненавидел декадентщину в себе, призывал гибель; Ахматова пророчествовала — «А та, что сейчас танцует, непременно будет в аду»; Черубина проклинала свою греховность, тысячекратно преувеличивая ее. Один Кузмин, кажется, ничего не ждал, веселился просто так, за что они все и считали его бесом… В литературе укоренилось мнение — в «Хождении по мукам» оно высказывается уже прямо: жестокость Октября, военного коммунизма и последующей диктатуры была напрямую вызвана и даже легитимизирована развратом, карнавалом, шарлатанством начала века. Между тем расплата, которая на них надвигалась, не имела к их грехам никакого отношения. Мечи были картонные, грехи кукольные, а подошва, которая их всех придавила, — железная.

В истории человечества бывают игровые эпохи, бывают времена театральных страстей, литературщины, пошлостей — но в этих временах есть воздух, и люди долго еще этим воздухом дышат. Потом приходят те, у кого железные подошвы, и говорят: вы сами, сами во всем виноваты. Да, ни в чем мы не виноваты! Наши детские страсти и карнавальные игры сами по себе, а ваша поступь сама по себе; одно дело — наша сцена с ее пудрой и клюквенной кровью, и совсем другое — ваш «железный занавес».

Наверное, сейчас не время об этом напоминать. Поэтому-то никто и не вспомнил о 120-летии Черубины де Габриак.

23 апреля 2007 года

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

«МАОРИТАНГА» БУДЕТ ЖИТЬ

Из книги Последний рай автора Стингл Милослав

«МАОРИТАНГА» БУДЕТ ЖИТЬ Охотники на моа исчезли, как и их птицы. А маори на Новой Зеландии остались. Остались полинезийцы и на всех остальных островах – на Рапануи, Таити, Раиатеа, Бораборе, Восточном и Западном Самоа, на Тонга.Здесь, на крайнем юге «Страны нефритовой


«Этот поэт непременно войдет в историю:» Виктор Кривулин об Аронзоне

Из книги Критическая Масса, 2006, № 4 автора Журнал «Критическая Масса»

«Этот поэт непременно войдет в историю:» Виктор Кривулин об Аронзоне (Мюнхен) Выступление Виктора Кривулина на вечере памяти Леонида Аронзона 18 октября 1975 годаВыступление одного из виднейших представителей ленинградской неподцензурной культуры поэта Виктора


Сейчас

Из книги Нет времени автора Крылов Константин Анатольевич

Сейчас Артур Данто. Аналитическая философия истории. М.: Идея-Пресс, 20021965. В этом году University Press выпустила «Analytical Philosophy of History» by Arthur C. Danto. 2002. В этом году издательство «Идея-Пресс» издала перевод вышеупомянутой книги: «Аналитическая философия истории» Артура Данто. За сорок


М. П. Абашева (Пермь) Писатель «здесь и сейчас» (территориальная идентичность современных уральских литераторов: пермяки и екатеринбуржцы)

Из книги Геопанорама русской культуры: Провинция и ее локальные тексты автора Белоусов А Ф

М. П. Абашева (Пермь) Писатель «здесь и сейчас» (территориальная идентичность современных уральских литераторов: пермяки и


§ 15. Как сейчас россияне относятся к другим странам?

Из книги Русские [стереотипы поведения, традиции, ментальность] автора Сергеева Алла Васильевна

§ 15. Как сейчас россияне относятся к другим странам? «За морем веселье — да чужое, а у нас горе — да свое» «Где кто родился, тот там и пригодился» Русские народные пословицы В последнее время россияне все более уверены, что зарубежные рецепты по выведению страны из


Хэппенинг (happening — англ.; от to happen — случаться, происходить; в буквальном значении — происходить здесь и сейчас, непреднамеренно)

Из книги Лексикон нонклассики. Художественно-эстетическая культура XX века. автора Коллектив авторов

Хэппенинг (happening — англ.; от to happen — случаться, происходить; в буквальном значении — происходить здесь и сейчас, непреднамеренно) Театрализованное действо на импровизационной основе с активным участием в нем аудитории, направленное на стирание границ между искусством и


Глава 174 Мир сейчас / Шалом-Ахшав

Из книги Еврейский мир автора Телушкин Джозеф

Глава 174 Мир сейчас / Шалом-Ахшав Шалом-Ахшав — для израильских левых то же, что Гущ-Эмуним — для правых. Это постоянно оказывающая давление на политиков группа, не связанная ни с одной политической партией. Организация основана в 1978 г. 350 армейскими офицерами запаса.


Глава 8. “Сейчас даже страшно подумать...” (Семнадцать, двадцать пять лет)

Из книги Тайны гениев автора Казиник Михаил Семенович

Глава 8. “Сейчас даже страшно подумать...” (Семнадцать, двадцать пять лет) Я рассказал о судьбе только одной девочки из нашей двухнедельной эпопеи в небольшом скандинавском городе. Но вы, возможно, помните “вождя”, на которого мне указала педагог с предложением


Мы очарованы. Что дальше будет?

Из книги Как любить детей автора Амонашвили Шалва Александрович

Мы очарованы. Что дальше будет? Как ни странно, я — круглый двоечник до седьмого класса, потом — круглый троечник, а закончил школу на золотую медаль. Как это могло произойти?Итак, я в седьмом классе, это 1945–1946 учебный год.Мы узнаём, что грузинскому языку и литературе нас


Король Камбоджи Нородом Сиамони: король танцует

Из книги Наблюдая за королевскими династиями. Скрытые правила поведения автора Вебер Патрик

Король Камбоджи Нородом Сиамони: король танцует Мало какой стране пришлось столкнуться с такой человеческой драмой, как Камбодже. Нынешнее королевство является наследником кхмерской империи, долгое время господствовавшей в регионе. После падения кровавого режима Пол


Да будет вода!

Из книги Истории простых вещей [Maxima-Library] автора Стахов Дмитрий


Введение. Конца света не будет, а будет…

Из книги Последнее целование. Человек как традиция автора Кутырев Владимир Александрович

Введение. Конца света не будет, а будет… О конце света говорят как о возможном чрезвычайном событии. Но это естественное явление, которое рано или поздно наступает для каждого. Когда он умирает. На Земле веками длится непрерывная, страшная для любого отдельного индивида


Омон сейчас

Из книги Гейши. История, традиции, тайны автора Бекер Джозеф де

Омон сейчас Сейчас на Омон (Главных воротах) кистью Фукути Гэнъитиро (знаменитого драматурга), более известного под своим литературным псевдонимом Оти Кодзи, начертаны следующие иероглифы:????????????????? «Сюмму масса-ни комаяка нари мангай-но оун. Сюсин саки-ни цудзу рёко-но


О том, что будет после мультимедиа

Из книги Как это делается: продюсирование в креативных индустриях автора Коллектив авторов

О том, что будет после мультимедиа Как всегда по поводу того, убьет ли мультимедийность и трансмедийность телевидение, существует две точки зрения. Некоторые ученые считают, что произойдет полная конвергенция телевидение и трансмедиа, другие утверждают, что цифровая